ОНУ имени И.И. Мечникова
Принцип инклюзивности в глобальном политическом процессе
В.В. Попков
Постановка проблемы. Все многообразие глобальных политических стратегий, которые осуществлялись в прошлом и продолжают осуществляться в настоящее время, можно условно разделить на три основных направления, опирающиеся на три основных принципа.
Первый принцип можно определить как инклюзивизм (от англ. to include -- включить). Смысл политики инклюзивизма заключается в стремлении субъектов глобального политического процесса включить в сферу своего влияния, доминирования, управления как можно более широкий круг народов, государств, культур, экономик, превратив их в ресурс для собственного развития и процветания.
Второй принцип можно определить как эксклюзивизм (от англ. to exclude -- исключить). Смысл политики эксклюзивизма сводится к стремлению субъектов политики освободить себя от внешней зависимости, исключить из своей социокультурной жизни инородные культурные и идеологические влияния, обособить себя от всего того, что подрывает основы самостоятельного мышления и поведения.
Третий принцип можно определить как конклюзивизизм (от англ. to conclude -- обобщать, заключать). Его смысл заключается в выработке согласованного взаимодействия всех политических акторов с учетом их интересов, социокультурных особенностей и ценностных ориентаций. В идеале просматривается формирование глобальной конклюзивной модели поведения, основанной на системе «точек соприкосновения», выработке неких общих свойств и общей модели поведения для всех участников политического процесса.
Цель работы. В данной статье мы остановимся на анализе первого принципа, определенного как принцип инклюзивности.
Анализ актуальной литературы и методология исследования. Аргументация многих ведущих западных теоретиков выстроена именно на основе принципа инклюзивности. Так, еще в начале 1989 года в 16 номере ежеквартального журнала «The National Interest» появилась статья абсолютно неизвестного тогда автора -- Френсиса Фукуямы -- под несколько провокационным заголовком «Конец истории?». Эта статья превратила ее автора в звезду постмодернистской политической философии. А два года спустя появилась его одноименная книга, в которой получили развитие основные тезисы статьи.
Фукуяма предпринял попытку воскресить тезис Гегеля о «конце истории». Его основным положением было то, что Гегель не ошибался, когда описывал историю в виде телеологического процесса, смысл которого заключается в развитии «сознания свободы» или «идеологии свободы». Ошибка Гегеля заключалась лишь в том, что он слишком рано и преждевременно заявил о «конце истории». За «исторический финал» он принял промежуточные идеи и институты конституционной монархии, которая воцарилась в Западной Европе после наполеоновских войн. Именно конституционную монархию образца европейского «Священного Союза» Гегель воспринял в качестве завершения саморазвития идеи свободы.
Гегель недооценил укоренявшийся в то время либерализм, в основу которого был заложен принцип социального атомизма. Еще одной ошибкой Гегеля, по мнению Фукуямы, было то, что он не заметил усиления идеологии социализма (коммунизма), которая стала набирать силу вплоть до появления международных коммунистических организаций. Не мог Гегель предвидеть и появление фашизма, грозного конкурента коммунистической идеологии.
Однако неведомый Гегелю фашизм был серьезно подорван с окончанием Второй мировой войны, а коммунизм к концу 80-х годов в значительной степени утратил свою привлекательность. После краха этих двух идеологий и их институциональных воплощений Фукуяма не видит в остальных идеологиях (религиозный фундаментализм, национализм и пр.) серьезных конкурентов идеологии либерализма. Все они, с его точки зрения, не способны дать привлекательную альтернативу либеральной идее свободы.
Следовательно, глобальная победа либерализма и есть финал исторического развития. «Конечным пунктом» социальной и идеологической эволюции человечества стала западная либерально-демократическая форма правления, и все дальнейшие исторические события станут лишь процессом «редупликации» и распространения этой модели на весь мир [5]. Таким образом, Фукуяма претендовал на роль «постмодернистского Гегеля».
Примечательно, что и противник Ф. Фукуямы С. Хантингтон (с его призывами к Западу отказаться от инклюзивистских претензий на весь мир), за несколько лет до публикации своей книги «Столкновение цивилизаций», также был сторонником либерального «конца истории». В своей книге «Третья волна. Демократизация в конце ХХ столетия», изданной в 1991 году, он подчеркивал, что процесс либерализации, инициированный западной цивилизацией, охватит все человечество [6, с. 231]. Правда, впоследствии С. Хантингтон обратился к методологии эксклюзивизма в своей книге «Столкновение цивилизаций».
Еще более триумфалистски настроенным был З. Бжезинский, считавший, что Запад и, прежде всего, США, являются «локомотивом» коренных социально-политических преобразований во всем мире. «Мой главный тезис, -- отмечает З. Бжезинский, -- относительно роли Америки в мире прост: американское могущество -- решающий фактор в обеспечении национального суверенитета страны -- является сегодня высшей гарантией глобальной стабильности» [1, с. 7].
Бжезинский был убежден в том, что технико-экономическая мощь Америки, стимулируемая динамикой ее общественного развития, способна создать мирное новое сообщество, основанное на совместных интересах и ценностях. Все зависит от степени включенности (инклюзивности) остальных стран в западный (американский) глобальный проект.
Ту же линию продолжает американский политолог Дж. Фридман. В своей книге «Следующие 100 лет» он предполагает, что Северная Америка будет центром притяжения международной системы на ближайшие несколько веков. Из неспешно развивающейся страны Америка превратилась в государство с экономикой, по объему превышающей экономический потенциал Японии, Германии и Великобритании вместе взятых. В военном отношении США проделали путь от незначительного влияния до полного господства на Земном шаре. Политика США затрагивает практически все, что происходит в современном мире.
Страна, чьи берега омываются двумя океанами, стала ведущим игроком современности по той же причине, по которой Британия доминировала в XIX веке. США (как и Британия) буквально «живут» на море, которое они призваны контролировать. Вторая половина ХХ века была ознаменована постепенным переходом США и других экономически развитых стран к «информационному обществу», «веку информации», «постиндустриальной эре», что только усилило «эффект притяжения» для всего остального мира [3, с. 217].
С позиций технологического оптимизма свою инклюзивистскую доктрину излагает Э. Тоффлер. Он полагает, что в настоящее время «даже самые тупые наблюдатели не могут не видеть, что экономика США и ряда других стран трансформируется, превращаясь в «интеллектуальную экономику, управляемую разумом» [2, с. 6]. Мир, с точки зрения Тоффлера, переживает радикальный переворот, сравнимый с промышленной революцией первой половины XIX века, но существенно ее превосходящий.
Об информационном обществе как основе глобального инклюзивного процесса кроме Э. и Х. Тоффлеров в позитивном плане писали: Д. Н. Гин- грич [9], Эл. Гор, Н. Негропонте [10] и многие другие. Они указывали на технотронные изменения, которые благоприятны для процветания общества, развития демократии, свободы и самореализации личности в масштабах всей планеты.
Изложение основного материала. Общей тональностью приведенных здесь суждений является то, что инклюзивизм является, пожалуй, одним из наиболее традиционных стилей международного поведения. Начиная с эпохи древних цивилизаций, расположенных между Тигром и Евфратом, Хуанхэ и Янцзы, в долинах Нила, а позднее на Пелопоннесе, Апеннинском полуострове, просторах Центральной Азии и Мезоамерики (этот список можно продолжить), «рефлекс инклюзива» действовал постоянно.
Примером религиозно-идеологического инклюзивизма были (и являются теперь) мировые религии -- христианство, буддизм, ислам. Они самым фундаментальным образом изменили ценностные ориентации и характер общественных отношений на гигантских пространствах планеты.
Христианство охватило территории Западной и Восточной, Южной и Северной Европы, Северной и Южной Америки, части Северной и Южной Африки, Северной Азии, Австралии и Новой Зеландии.
Ислам охватил весь Ближний Восток, подавляющую часть Северной Африки, Переднюю и Центральную Азию, часть Юго-Восточной Азии вплоть до Индонезии.
Однако в наибольшем масштабе и с наибольшей интенсивностью ин- клюзивистская стратегия проявилась в Новое время в ходе становления и саморазвертывания секуляризованной западноевропейской цивилизации. Именно здесь принцип инклюзивизма получил наиболее глубокую теоретическую разработку и наиболее системное идеологическое обоснование.
Знаковым в этом плане является ХVШ век, отмеченный деятельностью идеологов французского Просвещения. Они были уверены в том, что понятие «цивилизация» и «цивилизованность» относятся исключительно к западной цивилизации, а остальной мир является «варварским». Отсюда историческая задача Запада сводилась к миссии «цивилизования» остального мира, то есть включения (инклюзива) его в систему западных ценностей и институтов. На этом постулате, в частности, строилась и британская имперская политика, смысл которой Р. Киплинг выразил тремя словами: «бремя белого человека».
И хотя после этого прокатились многочисленные волны национальноосвободительных революций, разваливших колониальные империи, идеология инклюзивизма сохраняет свое влияние. Современный западный инклюзивизм приобретает форму теории и практики глобализма. Эта теория основывается на уверенности в том, что фундаментальным законом развития глобального сообщества является либеральный закон рыночных отношений, демократизации, свободы, утверждения принципов открытого общества -- всех тех ценностей, которые были выработаны в рамках западной цивилизации. А те кризисные проблемы, с которыми столкнулись в начале ХХ! века западные политические институты, являются временными и преходящими.
При этом обращается внимание на опережающий рост «параллельной» (не измеряемой в деньгах) экономики, связанной с культурой, интеллектом, креативностью. Тысячи изменений формируют новую экономическую систему, новые стили жизни, новую цивилизацию, новую современность. И на положение ядра этой новой системы претендуют США.
Упомянутые в статье исследователи (особенно Э. Тоффлер) полагают, что этот глобальный переход уже производит ряд фундаментальных изменений в мире:
во-первых, в экономике производство все в большей степени вытесняется сферой обслуживания;
во-вторых, роль информации и интеллекта, воплощенных как в людях, так и в самосовершенствующихся интеллектуальных машинах, становится всеобъемлющей, а умственный труд во все большей степени вытесняет различные формы труда физического;
в-третьих, недорогие информационные технологии делают все более свободным распространение информации за пределы национальных границ;
в-четвертых, под воздействием этих процессов производство глобализируется;
в-пятых, размываются границы существовавших в течение долгого времени устойчивых и самозамкнутых культурных сообществ.
Социальный эффект от этих изменений равнозначен «мировой революции». Информационное общество все в большей степени способствует возрастанию настроений свободы и равенства. Свобода выбора все более освобождается от ограничений (свобода выбора кабельных каналов, более оптимальных торговых центров, друзей в социальных сетях, мод, социальных и политических стилей и т. д.).
Начинают распадаться иерархии всех видов (политические, бюрократические, корпоративные и др.). Власть больших негибких бюрократических структур с их жесткими регламентами подрывается переходом к «экономике знания» и «горизонтальной коммуникации». Происходит рост самостоятельности, «суверенности» индивида (благодаря широкому доступу к информации).
Утверждая идею «конца истории» как победу западного инклюзивного проекта, эти авторы не скрывали и теневые, проблемные стороны процесса ультрамодернизации. Уже упоминавшийся здесь Ф. Фукуяма признавал, что переход Запада в постиндустриальную эру привел к деиндустриализации «пояса ржавчины» в США. Такой же отход от промышленности «металла и станка» наблюдался и в других индустриальных странах. Это привело к серьезному ухудшению социальных условий в большей части индустриального мира.
Обращалось внимание на то, что стали расти уровень преступности и масштаб социальной дезорганизации. Центральные районы городов богатейших стран становились почти непригодными для проживания. Резко ускорился упадок родственных связей. Катастрофически упала рождаемость в европейских странах и Японии. Меняющаяся сущность труда (замена физического труда умственным и сервисным) побуждала миллионы женщин искать работу. А это подрывало традиционные представления, на которых основывалась нуклеарная семья. Инновации в медицинских технологиях (противозачаточные таблетки, увеличивающееся долголетие и т. д.) способствовали усилению гедонистических настроений в обществе, снижению значимости семьи и самой идеи продолжения рода в жизни людей. Сократилось количество браков и возросло число разводов (каждый 3-й ребенок в США был рожден вне брака, каждый второй -- в странах Скандинавии).