В начале трактата Л. Штур пишет, что, несмотря на одинаковую судьбу, славянские народы никогда не действовали сообща, поэтому настало время, подчёркивает он, заключить «взаимное соглашение» между всеми славянами [10, с. 1]. Далее следует изложение основных причин нынешнего трагического положения славян, страдающих как «от своих злосчастных разделений и раздоров» [9, с. 3], так и отсутствия «объединяющих и возвышающих идей» [10, с. 33], под которыми он подразумевает религиозную общность. Штур определяет современное ему состояние славянского мира «по большей части одни руины» [10, с. 3], однако «не забыли... о своём общем происхождении и родственных узах, о своём братском единстве» [10, с. 4]. Славянам автор противопоставляет Запад Европы, анализируя в историческом и философском ракурсе судьбы народов Франции, Германии и проч. [19, с. 98].
Из самого трактата «Славянство и мир будущего» очевидно (это неоднократно подчёркивалось также историографами): концепция взаимности Л. Штура полемизирует с программным текстом национального возрождения славян первой половины XIX в. «О литературной взаимности между племенами и наречиями славянскими» Я. Коллара (1836). В противовес последнему Показательна оценка трактата Л. Штура, данная В.И. Ламанским: «Сочинение это с необычайной ясностью ставит и разбирает самые коренные и жгучие вопросы относительно всех славянских племён без изъятия. В истории так называемого панславизма оно займёт по своему содержанию и изложению гораздо более почётное место, чем наделавшая в своё время столько шуму в средней Европе знаменитая брошюра родоначальника новейшего панславизма, словака же, Я. Колара “О литературной взаимности славян.”» [10, с. 1-11]. он отстаивает право каждого народа на литературный язык и культурную самобытность. В неприятии же Запада (обязательной агрессивной идеологемы, созданной первыми славистами) «Штур пошёл значительно дальше Коллара» [19, с. 98]. Как замечает А.Г. Машкова, «у Коллара его антизападные настроения носят скорее эмоциональный характер (например, его мечта видеть Европу падшей на колени перед славянским миром, о чём он пишет в “Дочери Славы”, или неприятие байронического романтизма и т. д.). В отличие от него, Штур, подробно излагая политическую ситуацию, сложившуюся в странах Западной Европы, и отношение их представителей к славянским народам, делает вывод о неизбежной гибели западного мира» [19, с. 98]. «В политическом отношении, пишет он, Запад бросается из самодержавных монархий в конституционные, из них снова в политические и наконец в социальные и коммунистические республики, где всё оканчивается разложением человечества и уничтожением всякой человечности. Это бросание имеет в себе то роковое значение, что, однажды увлечённый в этот поток движения, не может уже в нём остановиться. Тут нет остановки и покою, здесь всё хочет вперёд, всё стремится, всё рвётся, всё видит конечное, желанное счастье в разрушении! <...> Пусть мчится колесница вперёд её колёс не обратить назад: пусть мчится она с народами Запада, пока могучая рука не удержит её на краю пропасти!» [10, с. 108].
На этом этапе «Штур активно не приемлет революции, которые рождаются, как он утверждает, именно на Западе и которые влекут за собой разрушение цивилизации и культуры, способствуя распространению коммунистических идей. Порочность этих идей он видит в том, что “каждый коммунизм призывает грубую, чувственную, себялюбивую толпу к владычеству. Как бы ни старался коммунизм представить себя защитником прав человеческих, но сам он не знает вовсе человечества, жалким образом унижает его.”» [19, с. 99].
Западу Штур противопоставляет Восток, создавая романтический образ России, которая должна стать объединяющим началом всех славян: «Неодолимо влечёт к себе Россия славян. Но ещё другие причины располагают их к ней. Русские единственные славяне, сохранившие свою самостоятельность, и тем спасшие честь славянского имени. <.> Россия, конечно, есть величайшая первостепенная держава, ибо какое иное государство повелевает такими неизмеримыми силами и средствами, какими обладает Россия?» [10, с. 167].
Несмотря на многократные обращения историографов к творчеству Л. Штура и его легендарному «завещанию», стремление создать линейный нарратив истории, с одной стороны, панславизма как феномена общественной мысли, а с другой славистики не позволило прочитать «Послание славянам с берегов Дуная» как часть многослойного дискурса, затрагивающего интеллектуальное проектирование славянского национального возрождения в XIX в. Тем не менее, практически каждый тезис трактата, как и богатая событиями история его рецепции, даёт уникальную возможность для наблюдения идейных потоков и внутренних противоречий социального строительства двух эпох романтизма и позитивизма (принципиально различные методологии общественного воображения). Хронологически Л. Штур волей переводчика был поставлен скорее на их пересечении. Такому положению не противоречит и его биография: он весьма показателен как фигура, интеллектуально причастная обеим эпохам.
Известно, что по своему образованию, принадлежности к интеллектуальной традиции, формам рассуждения Штур гегельянец, концепцию национального возрождения он выстраивал по гердеровской лингвоцентричной модели, которая превращает язык в средство разграничения и дискоммуникации [20, с. 87-88]. Эмпатия как важнейший инструмент методологии сродни романтическому мироощущению первых славистов. Присвоение высшего смысла истории и исторического содержания событиям и высказываниям, инициатива идеологем нациестроительства черты, определяющие интеллектуала-романтика. Между тем отмечая «своеобразие» взглядов и в особенности неоднозначный, не вписывающийся в эту схему характер коммуникативных связей словацкого мыслителя, историографы предпочли не заметить особенный интерес к его насл едию позитивистов, отвергших практически все методологические и философские построения романтиков (см. [26]). Загадка, но до сих пор не удалось восстановить полную картину обширной «профессиональной» коммуникации Штура [26, с. 124]. В этот круг, как известно, входили не только все значимые фигуры нациестроительства первой половины XIX в., что ожидаемо, но и, например, такие немыслимые в свете обозначенных философских и политических предпочтений Л. Штура личности, как М.А. Бакунин [27]. Речь идёт не о различии их взглядов, а о методологической несовместимости романтического процесса создания миропорядка и его «означивания» и философских начал анархизма/нигилизма, который, казалось, не мог найти внутренних оснований для своих деконструктивных интеллектуальных построений. Как отмечалось выше, и сам Штур заявлял коммунизму решительный протест. А между тем на Славянском съезде в Праге, который стал катализатором целого ряда революционных событий в Европе, Бакунин и Штур оказались в меньшинстве, объединённые самыми радикальными идеями создания славянской федерации [27, с. 119-121].
Любопытно проследить методологический разрыв первого (романтического) и второго (позитивистского) поколения славистов, который наглядно вскрывается в выборе последними текстов предшественников для своих геополитических и идеологических конструкций. В свете сказанного становится понятным, почему трактат Штура в 1867 г. избран программным документом Славянского съезда в Москве. Чрезвычайно важно наблюдение Г.В. Рокиной, что «появление в 1871 г. книги Н. Данилевского “Россия и Европа” означало теоретическое оформление геополитических взглядов русских панславистов. На фоне развернувшихся в российской общественной мысли дискуссий вокруг этой книги, словацкая проблематика стала дополнительной аргументацией в пользу панславистов. Наиболее ярко эти дискуссии отразились на страницах “Известий Санкт-Петербургского Славянского благотворительного общества” (ИССБО 1883-1888 гг.). Журнал имел самые близкие контакты с редакцией словацкой газеты “Народние новины”. На фоне общей картины славянского мира, мозаика которого складывалась на страницах журнала, в наиболее темных красках освещалось положение словаков в Австро-Венгрии. На его страницах читателей вновь знакомят с основными положениями трактатов Я. Коллара и Л. Штура. Сравнительный анализ русских “Известий” и словацких “Новин” подтверждает единую программу её редакторов. Редакторами российского издания в разное время были В. Ламанский и А. Будилович, а словацкого Я. Францисци, С. Гурбан-Ваянский, Й. Шкультеты» [18, с. 9].
К моменту издания рассматриваемого трактата на русском языке имя его автора было уже хорошо известно в России. Штур поддерживал активные отношения с русскими славистами: с некоторыми из них М.П. Погодиным, И.И. Срезневским, Н.А. Ригельманом, Ф.В. Чижовым встречался, со многими О.М. Бодянским, И.И. Срезневским, М.Ф. Раевским переписывался, обменивался литературой, о нём писали В.И. Ламанский, И.И. Срезневский, А.Н. Пыпин, В.Д. Спасович, А.С. Будилович, Т.Д. Флоринский и др. [26-28]. В 1860 г. журнал «Русская беседа» опубликовал подробную биографию Штура [29] (см. также [9]). В этой связи закономерно, что данный текст снискал в нашей стране большую популярность, сюжеты о его востребованности общее место всех историографических нарративов. Его цитировали, на него опирались в своих суждениях многие русские учёные (см., например, [16, 27, 28]).
В начале XX в., когда над славянским миром и Европой нависла угроза социальных катастроф, трактат Штура актуализировали ученики первых позитивистов. Т.Д. Флоринский в своей вступительной статье ко второму изданию отметит, что данный труд «занимает выдающееся место в публицистической литературе о славянстве и славянском вопросе и в отношении основных своих положений вполне сохраняет своё значение и в настоящее время» [13, с. XXXV]. Объясняется это следующим: «Основные его мысли, в силу их искренности и внутренней правдивости, и теперь сохранили своё значение, свою жизненность, находят себе подтверждение в многочисленных явлениях современной славянской жизни и потому заслуживают всякого уважения, внимания и изучения» [13, с. XXXVIX].
Как и сотрудничество Л. Штура с М.А. Бакуниным, к числу загадок относится практически незамеченная историографами жёсткая полемика с издателями трактата «Славянство и мир будущего» Н.М. Петровского (см. о нём [30, с. 307-309]), который впервые ставит источниковедческие вопросы при оценке историографического источника. В своей рецензии Петровский осуществляет детальный текстологический анализ двух изданий (перевода), а также политических тезисов Штура в контексте современной ему ситуации [31]. Он открыто выступил с критикой вульгарной модернизации текста, вскрыв, таким образом, стратегии конструирования, присущие позитивистской методологии и нигил истические тенденции, реализуемые издателями. Следует согласиться с Л.П. Лаптевой, что «в лице Н.М. Петровского русская славистика имела квалифицированного, широко эрудированного и объективного судью литературной продукции своего времени», это был «новый тип рецензента» [32, с. 744].
Н.М. Петровский начинает с тезиса издателей 1909 г. К.Я. Грота и Т.Д. Флоринского об актуальности публикации трактата для современного момента истории России и Европы, ставя это под сомнение в первую очередь. «Перепечатка этого трактата, пишет он, по словам г. К. Г. (стр. IV), является особенно своевременной “теперь, в дни нового заметного подъёма у нас славянского самосознания, быть может, накануне нового всеславянского съезда в России”. Так ли это на самом деле?» [31, с. 194]. Петровский задаётся целью демистифицировать сам текст трактата, то есть отделить и «проявить» аналитику, разграничить публицистический пафос и идеологические конструкции, а также в какой-то мере выявить роль издателей в его реидеологизации: «Конечно, бывают такие сочинения общественного характера, которые не теряют своего значения даже тогда, когда охарактеризованные в них условия жизнь уже заменила другими, но принадлежало ли “Послание славянам с берегов Дуная” к числу “произведений славянской мысли, с глубоким проникновением раскрывающих внутреннюю сущность характера и быта, духовный строй и нравственную ценность, словом народную душу славянской расы, а с другой стороны выясняющих культурно-историческое место и мировое призвание славянства во главе с Россией среди других наций и культур” (стр. Ш)? Удачно ли характеризовал Штур славянский мир своего времени? Верно ли угадывал он дальнейшую судьбу славянства и германства?» [31, с. 194].
Далее следует комментарий Н.М. Петровского к основным тезисам Л. Штура о фактической истории славянского возрождения и роли в нём представителей разных славянских народов вплоть до русских [31, с. 195-197]. Крупный учёный-славист называет важнейшие фактические ошибки и заблуждения словацкого мыслителя, опровергнутые самим ходом истории уже в ближайшие десятилетия. Анализ фактографии национального возрождения славян по Штуру завершается закономерным выводом: «Приведённых цитат, на наш взгляд, достаточно, чтобы прийти к весьма грустному выводу относительно “Послания”: автор его не понимал современного ему западного славянства, не знал России и не предугадывал значения германской стихии. Будучи совершенно бесполезен сам по себе, трактат Штура интересен, однако, для характеристики взглядов величайшего из словацких вождей, мученика правоучителя многострадального народа» [31, с. 197-198].
Однако свою рецензию Н.М. Петровский пишет не для того, чтобы развенчать текст Штура. Автор делает важную оговорку: «С этой точки зрения появление “Послания” в печати в 1867 г. могло быть оправдано, но в новом издании его в 1909 году не было никакой надобности» [31, с. 198]. Таким образом, определён главный вопрос критика и демистификации издания: каков же смысл обращения к тексту видных учёных и панславистов К.Я. Грота и Т.Д. Флоринского?
Для реализации интеллектуального расследования детально воспроизводится и комментируется техника работы издателей 1909 г. с предшествующим текстом, опубликованным в 1867 г. В.И. Ламанским. Наблюдения Н.М. Петровского демонстрируют небрежность К.Я. Грота и Т.Д. Флоринского: во втором издании рассматриваемого трактата сохранены без комментариев явные ошибки Штура и описки переводчика Ламанского, но изменён по своему усмотрению стиль, а нередко и смысл ключевых в идеологическом плане словосочетаний [31, с. 198-202]. Причём декларируется, на что обращает особое внимание Петровский, будто к изданному ранее переводу добавлены лишь вводная биографическая статья, написанная Т.Д. Флоринским [29], и несколько комментариев к тексту.
Указанный биографический очерк Т.Д. Флоринского при общей высокой оценке содержания грешит, по мнению Н.М. Петровского, неполнотой библиографии, фактическая сторона статьи также несёт характерные для геополитических текстов славистов всего XIX в. «ошибки» [31, с. 201-202]. В частности, даны некорректные цифры в «Таблице численности славян», критика которых уже публиковалась до этого в профессиональных изданиях.
И, наконец, последнее наблюдение рецензента об ошибках В.И. Ламанского, воспроизведённых Т.Д. Флоринским, связывает стиль работы последнего с именем Н.П. Погодина крупного российского историка, но известного небрежностью переводчика и издателя [31, с. 203-204].
Неудивительно, что ответ издателей на данную рецензию не содержал возражений по существу, а базировался на идеологических построениях [33]. В то же время многие последующие идеологи славянского национализма, как и академические исследователи этого явления, были вполне согласны с фактической стороной претензий Петровского (см., например, [34]).
Рецензия Н.М. Петровского представляется ценной в первую очередь как текст интеллектуальной истории славистики. Самоустраняющаяся манера учёного-критика, который зашифровывает свою мысль непосредственно в схеме построения наблюдений и аргументов и обрывает её, предоставляя тем самым возможность делать выводы читателю, требует внимательного прочтения. Ещё раз повторим, что целью рецензии крупного учёного не был ученический разбор фактических ошибок коллег. За этим текстом искания славистики в области важнейших аспектов её репрофессионализации на пороге нового века и драматических исторических событий. Полемика Петровского с издателями Штура интереснейший источник по истории методологии и самосознания не только славистики, но и всей гуманитарной науки второй половины XIX начала XX в. Важно учитывать следующее. Н.М. Петровский в своём профессиональном становлении прошёл не совсем обычный путь. Будучи учеником отца, крупного слависта, члена-корреспондента Императорской Академии наук М.П. Петровского, фактически он воспринял научную школу романтического славяноведения, которое собственно задало методологическую модель синтеза наук при синтетическом объекте (славянский мир) и создало традицию сбора и систематизации источников [30, с. 307-310].