Статья: Полемика вокруг трактата Л. Штура Славянство и мир будущего: романтизм и нигилизм в дискурсе проектов славянского национального возрождения XIX века

Полемика вокруг трактата Л. Штура «Славянство и мир будущего»: романтизм и нигилизм в дискурсе проектов славянского национального возрождения XIX века*

Н.И. Недашковская¹, Г.П. МягковВ основу статьи положен доклад «Словацкие сюжеты в трудах казанских славистов XIX XX веков», ^{сделанный на приуроченной к VI заседанию Комиссии историков России и Словакии Международной научной конференции «Русские и словаки в исторической ретроспективе: культура, политика и историческая память» (г. Йошкар-Ола, 20-22 сентября 2016 г.) [1, с. 4].}

¹ Российский государственный гуманитарный университет,

г. Москва, Россия

²Казанский (Приволжский) федеральный университет,

г. Казань, Россия

Аннотация

В статье рассматривается полемика вокруг трактата известного словацкого общественного деятеля Л. Штура «Славянство и мир будущего» (Das Slawenthum und die Welt der Zukunft, 1851) в контексте методологических поисков славистики и истории общественной мысли второй половины XIX начала ХХ века. Обратившись к истории написания, перевода и публикации данного текста в России в 1867 и 1909 годах, авторы уточняют состав создателей дискурса вокруг проектов славянского национального возрождения. На основе изучения статьи-рецензии казанского слависта Н.М. Петровского на второе издание трактата, опубликованной в «Журнале Министерства народного просвещения» (1909), представлена генетическая критика источника и панславистских позиций издателей русского перевода академика В.И. Ламанского и его учеников К.Я. Грота и Т.Д. Флоринского. Подчёркивается значение методологических идей и приёмов текстологического анализа Петровского для понимания механизмов функционирования различных идеологем национализма.

Ключевые слова: национальное возрождение славян, славистика, романтизм, нигилизм, идеологема, национальные империи, научный дискурс, Л. Штур, В.И. Ламанский, Т.Д. Флоринский, Н.М. Петровский

штур трактат славянство национальное возрождение

Славянское национальное возрождение многослойный и долгожительствующий в европейской истории идеологический проект, который был последовательно сконструирован интеллектуалами эпохи романтизма на фундаменте идеи нации, порождённой немецкой философией. Представляется продуктивным рассматривать его как разветвлённую семиотическую систему, разностилевый и разножанровый корпус текстов, подлежащих прочтению в контексте различных дискурсивных практик и коммуникативных взаимосвязей. Наш объект стратегии присвоения дискурсов и манипуляции ими. Прочтение и деконструкция этих стратегий позволяет раскрыть значительные грани внутренней логики интеллектуальной истории Европы всего «долгого» XIX в., объяснить «связь времён» и её разрывы, а соответственно, продвинуться в решении задачи «реконцептуализации самого исторического знания» в целях создания на этой основе «новой исторической культуры» [2, с. 7].

Одной из важных и при этом наиболее мистифицированных граней мироощущения европейской культуры модерна является нигилизм (см., например, [3, с. 64-95]), который возникает в недрах философской мысли романтизма в конце XVIII в. Оставляя за границами этой статьи чрезвычайно актуальный в связи с нарастающим интересом к феноменам национальной и культурной идентичности, кросскультурным процессам и трансформации традиций в модерных обществах в современной науке вопрос о генезисе и соотношении нигилизма и романтизма (см. [4-7] и др.), отметим, что нас интересует историческая семантика нигилизма в 1830-1910-е годы период профессионализации в Европе и России славистики, репродуцировавшей с самого начала целую парадигму разнообразных культурных смыслов данной мировоззренческой позиции. Славистика, будучи научным дискурсом национализма в его взаимосвязи и сопряжённости с нигилизмом (особенно в ситуациях столкновения романтической и позитивистской методологии), на наш взгляд, должна быть прочитана не только и не столько словно линейный нарратив эволюционной (позитивистской) историографии, а скорее, как часть культурной коммуникации Европы и России, трансфера идей и понятий и, следовательно, значимая составляющая процессов социального конструирования.

В исследовательском фокусе при указанном подходе оказываются так называемые тёмные места в истории коммуникации основных действующих лиц интеллектуалов, признанных основоположниками славянской публицистики, политической мысли и славистики как науки о славянском мире, его языке, истории и культуре. Так, проблемой в историографии славянского национального возрождения является периодизация самого этого явления, равно как и наиболее цельного его нарратива истории славистики. До настоящего времени в своих работах исследователи фиксируют основные отличия возникновения версий проекта в Европе и России, а также черты профессионализации славистики, славянской журналистики, политической мысли и прочего. Зачастую без внимания остаётся специфика контекста процессов модернизации в разных странах, которые имели немаловажные индивидуальные особенности. Ту же ситуацию можно наблюдать и в рассмотрении таких вопросов, как развитие методологии славистики, философские взаимосвязи и разрывы поколений славистов, творивших в эпоху романтизма, и их преемников и позитивистов-ниспровергателей.

Весьма показательны в этом плане события, связанные с международными коммуникациями славистов и «хождением» их текстов, имеющих программный характер с точки зрения и идеологии, и методологии славистики.

Среди наиболее привлекающих фигур и обсуждаемых текстов следует назвать словацкого поэта, филолога, публициста, общественно-политического деятеля и слависта Людовита¹ Штура (1815-1856) с его значительным наследием и особой ролью в нём неопубликованного при жизни трактата “Das Slawenthum und die Welt der Zukunft”, именуемого «Славянство и мир будущего». Он был написан автором на немецком языке в 1851 г., однако в своей оригинальной версии увидел свет лишь в 1931 г. [8, 9], значительно позже неоднократной публикации в русском переводе (см. [10, 11]). В «Предисловии» к первому изданию, которое состоялось в России при участии Императорского общества истории и древностей российских при Московском университете в 1867 г., В.И. Ламанский отмечает, что подлинник ему был подарен друзьями Штура в 1862 г. [10, с. I], а поскольку «сочинение... хотя и писанное 11-12 лет тому назад, является ныне как нельзя более кстати» [10, с. II], он решает осуществить перевод. Спустя сорок два года, в 1909 г., Обществом ревнителей русского исторического просвещения в память императора Александра III осуществлено второе издание трактата с предисловием К.Я. Грота и вступительной статьёй и комментариями Т.Д. Флоринского [11]. В него включено также упомянутое нами «Предисловие» В.И. Ламанского.

Л. Штур принадлежит тому поколению славянских «будителей»², которое по возрасту его представителей совпадает с первым поколением университетских славистов в России. Последние, в свою очередь, являются младшими современниками «великих» Й. Добровского, Я. Коллара, П.Й. Шафарика, А.Х. Востокова. В отличие от российского контекста первой половины XIX в., где профессиональная славистика была практически полностью отделена от политики и публицистики, европейский сложился как синтез идеологического, политического, государственного и научного дискурсов. Штур, начав в 30-е годы XIX в. с организации студенческого культурно-просветительского общества, занимался одновременно созданием литературного словацкого языка и культурно-политической доктрины «взаимности» славянских народов, существенно противореча старшим «будителям» как в вопросе судьбы национальных языков внутри взаимности, так и в видении политических путей единения славян, прямо призывая их объединиться вокруг русских единственного «племени», сохранившего политическую независимость и значение [10, с. 169-170]. В 40-е годы XIX в. он издаёт первую словацкую политическую газету «Словенске народне новини» (“Slovenske narodne noviny” ); выступает со своей программой в венгерском сейме; участвует в подготовке и проведении Славянского съезда 1848 г. в Праге; сражается на баррикадах Пражского восстания 1848 г.; разочаровывается в венгерской революции 1848-1849 гг. с её нетолерантной политикой в национальном вопросе;

Далее, в библиографии, сохраняется вариант Людевит такую транскрипцию применяли учёные, писавшие о Штуре в XIX начале ХХ в. входит в число тех, кто предпринял попытку провозгласить независимость Словакии, но потерпел неудачу; в составе австрийской армии разделяет антивенгерские военные действия О деятельности Л. Штура в 1848 и 1849 гг. русский историк писал: «Вместе с Гурбаном и Годжей он был главным руководителем народного движения. Его одушевление, предприимчивость, горячая преданность идее народной свободы не знали пределов. Он не щадил ни сил, ни здоровья, ни жизни и всего себя отдал на служение народу, принимал на себя самые разнообразные роли: депутата, оратора, публициста, дипломата, вербовщика добровольцев, вождя повстанцев. Популярность его была огромная. Имя его, как героя и борца народного, разносилось по всей словацкой земле» [13, с. XXIII]. [13, с. ХХШ-ХХ1Х]; попадает под надзор полиции и оказывается изолированным от активной общественной деятельности, в итоге на рубеже десятилетий испытывает тяжёлый душевный кризис (см. [12, с. 20, 259; 13, с. ХХХ-ХХХ1; 14, с. 86]) и полностью переходит в сферу интеллектуального идеологического проектирования. В этот последний период жизни и будет написан указанный трактат единственный текст романтической славистики, который получил у позитивистов высокую оценку и символическое значение «завещания славянскому миру» [15, с. 265] и который яростно ими пропагандировался.

Историография славистики неоднократно обращалась к этому тексту, детально реконструирована история его перевода и издания, проанализированы основные положения представленной в нём концепции «славянской взаимности» (см. [9, 14, 16-21]). В связи с указанным контекстом написания трактата концепция Штура прочитывалась как политический дискурс, конструкт, базирующийся на идее сплочения славянских народов вокруг России Анализ версий, выдвинутых словацкими исследователями о датировке, мотивах, цели написания трактата Л. Штуром, см. в работе ГВ. Рокиной «Интерпретации трактата словацкого патриота Л. Штура «Славянство и мир будущего» в отечественной и зарубежной историографии» [14]. Подытоживая свои наблюдения, исследователь заключает: «.В современной литературе однозначно найдены ответы лишь на два вопроса: когда был написан трактат “Славянство и мир будущего” и был ли его автором действительно Штур? Что же касается посылов к его написанию и роли в последующем развитии словацкого национального движения, то здесь сохранились различные позиции авторов, относящих трактат или к политическим манёврам, или к духовному завещанию Штура» [14, с. 83]. Более того, как соединить статус отца-основателя нации с его «политическим завещанием»? Это один из тех вопросов, который, по мнению Рокиной, ставит в тупик современных исследователей творчества Л. Штура [14, с. 88]. На рубеже XIX XX столетий под руководством П.П. и В.П. Семёновых-Тян-Шанских и В.И. Ламанского готовилось многотомное издание «Россия. Полное географическое описание нашего отечества» [22].

² Э. Ковальска, один из авторов «Истории Словакии», ставя вопрос о критериях выделения применительно к поколениям деятелей национального возрождения, предлагает учитывать ориентацию не только «на инициаторов народного движения», но и на тех, «кому все эти возрожденческие стремления были адресованы» [12, с. 231]. С этой точки зрения Л. Штур, наряду с Я. Кралем, М.М. Годжей, Й.М. Гурбаном и др., отнесён к третьему поколению, которое выдвинуло программу, предусматривавшую «вовлечение в орбиту национального движения и народных масс» [12, с. 233], в то время как представители и первого (А. Бернолак, Ю. Фандли, Ю. Палкович и др., чья деятельность пришлась на 80-е годы XVIII в. примерно 1820 г.), и второго (Я. Коллар, П.Й. Шафарик, Я. Голлы и др. примерно 1820-1835 гг.) поколений просветителей в качестве социальной базы имели «лишь очень тонкий слой образованных людей» [12, с. 232].

³ Издание существует по настоящее время (snn.sk). Ред.

.

Заметим, однако, уже современниками текст воспринимался не только как памятник общественной мысли. «Открытие» трактата сопряжено со значительными трансформациями затрагивающего славянский национализм научного дискурса, включено в него и является его значимым инструментом. В.И. Ламанский параллельно со своими славистическими и геополитическими занятиями вернул из небытия текст, который давал большие возможности для перевода пространственных идеологем «научного знания» в массовое сознание. В историографии доктрины «славянской взаимности» сложилось мнение о доминантном характере общественно-политических конструкций, воплощённых в программных трактатах и манифестах «будителей». Однако наше наблюдение за бытованием этих текстов, в частности манипуляция ими со стороны представителей экспертного сообщества (славистов), побуждает предположить обратную зависимость, то есть доминирование научного дискурса в построении национализма.

Итак, идеологически штуровский текст неразрывно связан с аналогичными манифестами славянской взаимности (см. [23, 24]). Славянам предлагается культурная и политическая программа, ставящая целью: 1) их национальное возрождение, то есть «возвращение» национальной политической независимости, культурной самобытности; 2) занятие ими соответствующего их силам и способностям места во всемирной истории. Историософская доктрина Л. Штура, таким образом, базируется на вполне узнаваемых идеях романтиков, что делает ещё более значимым принятие трактата позитивистскими панславистами. Пути достижения столь идеологически агрессивных целей излагаются чрезвычайно пафосно, но достаточно неопределённо в политическом контексте времени, когда текст готовится к изданию времени радикализации панславизма. Это заставляет допустить возможность серьёзной коррекции переводчиком (переводчиками) не только стиля, но и содержания. Штур предлагает славянам приобрести государственную самостоятельность на основе федерализации славянских земель вокруг России, при этом считает излишним и преждевременным определять формы и способы такого воссоединения. Достаточно определены только культурные аспекты возвращение православия и принятие русского языка как общеславянского. Неоднократное упоминание, что у России и славян есть время для устранения формальных несовершенств и нахождения правильных политических путей реализации этого проекта, ещё раз заставляет обратить внимание на принципиальную неориентированность трактата на конкретноисторическую политическую жизнь народов, ставших объектом национального проектирования мыслителя. Закономерным представляется столь своевременное появление этого сочинения и превращение его в программный манифест Славянского съезда 1867 г. в Москве [9] и важнейший аргумент для русских панславистов.