Вспомним сказанное великим русским философом и поэтом Владимиром Соловьевым: «Высшее идеальное единство осуществляется в любви, которая вносит в материальный мир истинную, идеальную человечность. В любви - высшее проявление индивидуальности, торжество над смертью, мистическая Ївенчая? жизнь… Предмет верующей любви хотя и отличается от эмпирического объекта Ї инстинктивной любви?, но нераздельно с ним связан. Это и есть одно и то же лицо в двух различных видах, или в двух разных сферах бытия - идеальной и реальной» [4, с. 99-160]. Идеальное и реальное у Толгурова не просто механически совмещены, но находятся в единстве, как некое органическое целое. Герой переводит свои «земные» чувства в идеально-мистический план, когда он из «певца» переходит в ранг «служителя» возлюбленной: «Пусть суета все. Тлен. И сонм истин. / Короткий ливень - за полосою - полоса / Собьет, как пыль. Очистит листья. // Чудовищно.… Но где взять сил / Не посмотреть в твои глаза?».
Вопрос, почему у современных поэтов герой стремится обозначить себя через любовь, требует возврата к былой эпохе, эпохе Средневековья, когда человеческая личность заявила о себе и утвердила свою «самоценность». Предметом обожествления поэтов была Прекрасная Дама, не наделенная земными чертами. Так как бытовые предметы могли только приземлить этот образ, в стихах они не встречались. Всячески была завуалирована индивидуальность героини, поэтому «образ растворялся в некоей идее красоты, благородства и мудрости». Героиня поэта стоит неизмеримо выше своего певца-обожателя, приближаясь в своем возвышении к символическому ряду: Истина, Добро, Любовь, Божество и др. Отношения между возлюбленными развиваются стадиально, поэтому мы наблюдаем и различные психологические состояния героя: «Не взгляд. Вскользь брошенный намек на взгляд… / Чуть искоса, сквозь переплет ресниц, / Прозрачный, как у хищных птиц, / И темный, как парящая земля // …Ты улыбаешься тягуче. Смутно зля… / Ты - ложь! Вязь эфемерных спиц /
Ночного света. Вся - от тающих ключиц / И до улыбки нежной. Только взгляд / Тяжел, как опоенная земля, / Прозрачен, как у хищных птиц». Двойственность состояний влечет за собой и двойственность всего внутреннего мира, раздробленность сознания героя. Часто его взор обращен на мир вовне. Казалось бы, это должен быть взгляд человека-победителя, ведь не случайны же строки: «Воочию видны пласты пространства… / Я вижу атомы мгновений, метров, красок; // И такту вен моих послушен Космос четко. // И пальцами могу я бытие измять…». Или наиболее характерное: «Что там звезды. У них тоже есть смерть. // Я ж могу окон свет в звезду переделать / И, ржавым винтом пробурив небесную твердь, / Приколоть е? к тьме. Ибо нет мне предела. // Я могу зачерпнуть кровь заката рукой / И, как свет, раствориться в тени / Настороженных ветвей, / Выпить влагу из почвы - пыльной и бедной - / Я из трещин смогу - проклятый изгой».
Его космический человек не что иное, как оборотная сторона «проклятого изгоя», а между ними где-то затерялся «маленький человек» со своими болями и сомнениями, печалями (вполне земными) и радостями. Сиюминутны попытки «маленького человека» уверить себя в том, что он вечен, безудержно желание - «…Хочу, чтоб ветер встречный меня убил. // Чтобы упал я навзничь, / Чтобы вечно смотрели вверх и вдаль мои глаза!». Вечность статична в своей постоянности, в отличие от изменчивой суетной жизни, где герой «нем и слеп» и «страшен до черноты и нелеп меж струящихся лиц, в загустевшем тепле, меж змеящихся зданий с глубокими окнами». Почти в каждом стихотворении навязчиво появляются тени, выступая уже в роли зловещих признаков: «Я боюсь оглянуться на сотни своих двойников, // Только слышу - играют! Играют стаккато / Тысячи ног по теням облаков». Не из этой ли боязни появится необходимость обезопасить себя истинного, облачившись в одежды «паяца и шута», когда не придется уже обнажать душу в мире, где:
«Небо затянуто синей холстиной простою, / Мертво застыло над бешено мчащимся шаром».
Тревожность - состояние, характеризующее причины внутренней дисгармонии и раздробленности сознания героя, неизменно приводящие к трагическому восприятию мира. Мир грез останется в мечтах, а здесь лишь темный лик земного бытия, который совсем не случайно просматривается во многих стихотворениях поэта: «Ходили люди в фиолетовых накидках. / Не замечая под ногами тонких стонов / Полузадушенных и наголо обритых / Безумных роз, рождавших запоздалые бутоны». Во власти мистического ужаса оказываются не только люди, но и природа: «Тревожно шептались домашние липы. / …Вздыхали леса, уходившие в горы. / И бился в шагах торопливых людей / Жалобный плач заблудившейся птицы…». Действительно, недаром «рвется ввысь ослепшая земля» - «И слякоть на обочине, / Лоскут густого поля // С утоптанной до корня мокрою травой. / Сухих колючек стебли. Обрывок толя. / Столбы ночного Яникоя. Туман и вечер. / Больше ничего». В мире воцарился хаос, и потому земное бытие представляется лишенным смысла: «Все суета. Все тлен… / И хлынули полотна времени. / Тьма… / Все суета. Лишь деготь жжет язык…». Двойственная природа человека вновь обрекает его на трагизм одиночества и растворенность в мире вещей, порождая трагизм ничтожества, характерный для поэзии постмодернизма.
Список литературы
1. Блок А. Собр. соч.: в 8-ми т. М. - Л.: ГИХЛ, 1960-1963. Т. 6. 473 с.
2. Гегель Г. Эстетика: в 4-х т. М.: Искусство, 1969. 620 с.