Чудесность проявляется и в возможности «переноса» этого пространства благодаря воображению в реальность «михайловской» ссылки. При этом возникает своеобразная «комбинация» выделенных нами стратегий ухода поэта от окружающей действительности: совершая «горизонтальное» движение в области собственной памяти, то есть при помощи воспоминания-воображения переходя из одного «объективного» пространства в другое, лирический субъект одновременно продолжает процесс мифологизации этого пространства, что дает ему возможность «вертикального» движения в области общечеловеческой культурно-исторической памяти. Таким образом, «михайловская» реальность оказывается генетически связана с «южной».
ISSN 1997-2911 Филологические науки. Вопросы теории и практики, № 6 (36) 2014, часть 1 183
В период «михайловской» ссылки Пушкин продолжает реализовывать стратегию ролевой игры, фокусируя свое внимание на роли поэта-пророка (возникают образы «муз возвышенн(ого) пророк(а)» [14, т. 2, с. 62], пророка Корана [Там же, с. 314-318] и пророка - пушкинского лирического субъекта). Мифологизация Пушкиным «михайловской» реальности в связи с разработкой им «пророческого мифа» подробно описано В. С. Листовым [11, с. 338-355]. Исследователь прослеживает продолжение темы поэта-пророка и в «болдинской» лирике. Не останавливаясь на перечислении всех «примет» такой мифологизации, обратимся лишь к письму Пушкина Н. Н. Гончаровой, которое упоминается исследователем как один из аргументов его «пророческой» самоидентификации: «Болдино имеет вид острова, окруженного (курсив прим. автора - О. С.) скалами» [14, т. 14, с. 115]. В. С. Листов замечает в этих словах параллель с положением пророка Иоанна и одновременно Наполеона («исполняющего» роль пророка) из раннего стихотворения, с чем нельзя не согласиться.
Но скалы здесь возникают в качестве метафоры препятствия и наделяются отрицательными коннотациями. Поскольку в большинстве стихотворений (особенно «южных») скалы, как и горы, часто наделяются «поэтическим» или «пророческим» ореолом, следует проследить случаи возникновения в пушкинском художественном пространстве скал именно как непреодолимых препятствий.
Мрачные скалы-стены, сковывающие движение бурного Терека, возникают в стихотворениях 1829 года («Кавказ», «Обвал», «Меж горных <стен> <?> несется Терек», «И вот ущелье мрачных скал...»). Поэт, пребывая в вынужденном «заточении» («Несмотря на все усилия, я не могу попасть в Москву; я окружен целою цепью карантинов, и притом со всех сторон...» [Там же, с. 150]), в определенной степени разделяет «судьбу» Терека, «закованного» в свои берега. Наделение обыкновенно «поэтических» скал негативными характеристиками возникает в связи с их ролью сковывающих свободу поэта цепей.
Поскольку, как уже говорилось выше, именно свобода определяет бытие лирического субъекта-поэта в его собственной художественной реальности, он прибегает к различным стратегиям, чтобы совершить переход в «волшебные края» творчества, дарующие освобождение. Окружающие поэта реалии воспринимаются двояко: они либо служат препятствием при переходе поэта в креативную реальность и тогда наделяются отрицательными коннотациями, либо выступают в качестве источника вдохновения и преобразуются с помощью поэтического воображения, то есть становятся составной частью поэтического пространства.
Список литературы
1. Баевский В. С. Из предыстории пушкинской элегии «Погасло дневное светило...» // Проблемы современного пушкиноведения. Псков: Пск. гос. пед. ин-т, 1994. С. 5-43.
2. Баженов А. «Схождение во ад» как творческая задача Пушкина (к вопросу о «Гавриилиаде») // Наш современник. 2002. № 1. С. 253-259.
3. Гаспаров Б. М. Поэтический язык Пушкина как факт истории русского литературного языка. СПб.: Академический проект, 1999. 400 с.
4. Гиллельсон М. И. Молодой Пушкин и арзамасское братство. Л.: Наука, 1974. 226 с.
5. Голосовкер Я. Э. Логика мифа. М.: Наука, 1987.
6. Гринлиф М. Пушкин и романтическая мода. СПб.: Академический проект, 2006. С. 23-104.
7. Данилевский Р. Ю. Пушкин и Гете: сравнительное исследование. СПб.: Наука, 1999. 288 с.
8. Данте А. Божественная комедия. М.: Правда, 1982. 450 с.
9. Кайуа Р. Игры и люди; Статьи по социологии культуры. М.: ОГИ, 2007. С. 43-49.
10. Квашина Л. П. Элегия Пушкина «Погасло дневное светило...» и жанровая традиция // Литературоведческий сборник. Донецк: ДонНУ, 2000. Вып. 4. С. 92-96.
11. Листов В. С. Островное пророчество // Новое о Пушкине. История, литература, зодчество и другие искусства в творчестве поэта. М.: Стройиздат, 2000. 448 с.
12. Люсый А. П. Пушкин. Таврида. Киммерия. М.: Языки русской культуры, 2000. 248 с.
13. Проскурин О. Поэзия Пушкина, или Подвижный палимпсест. М.: Новое литературное обозрение, 1999. 462 с.
14. Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: в 19-ти т. М.: Воскресенье, 1994-1997.
15. Сандлер С. Далекие радости: А. Пушкин и творчество изгнания. СПб.: Академический проект, 1999. С. 20-71.
16. Сулемина О. В. В поисках самого себя: поэт в лирике А. С. Пушкина 1814-1824 гг. // Вестник Тамбовского государственного университета. Сер.: Гуманитарные науки. Тамбов, 2011. Вып. 2 (94). С. 175-179.
17. Фаустов А. А. Авторское поведение Пушкина: очерки. Воронеж: ВГУ, 2000. 321 с.
18. Цирулев А. Ф. Художественная специфика пушкинского автобиографизма // Филологические науки. Вопросы теории и практики. Тамбов: Грамота, 2013. № 9 (27) Ч. 1. С. 177-179.
19. Цявловская Т. Г. «Влюбленный бес» (Неосуществленный замысел Пушкина) // Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: в 19-ти т. М.: Воскресенье, 1994. Т. 18. С. 601-635.
20. Черашняя Д. И. Тайная свобода поэта: Пушкин. Мандельштам. Ижевск: Институт компьютерных исследований, 2006. 308 с.