Запорожский национальный университет
Память жанра былины в поэме Н.М. Карамзина "Илья Муромец"
Щедрин И.Л., аспирант
Анотації
В статье в свете созданной М.М. Бахтиным концепции памяти жанра анализируется жанровая специфика богатырской сказки Н.М. Карамзина "Илья Муромец" и характер проявления в её структуре элемента былины как более архаического жанра.
Ключевые слова: жанр, былина, богатырская поэма, волшебно-сказочная поэма, память жанра.
У статті за допомогою висуненої М.М. Бахтіним концепції "пам'яті жанру" проводиться аналіз "богатирської поеми" М.М. Карамзіна "Ілля Муромець" і характер прояву в її структурі елемента бувальщини як більш архаїчного жанру.
Ключові слова: жанр, билина, богатирська поема, чарівно-казкова поема, пам'ять жанру.
The author analyzes the heroic poem "Ilya Muromets" by N. M. Karamzin in the context of Russian epos, using M. M. Bakhtin's genre theory and the concept of the "genre memory". This problem is relevant in modern literary studies: there appear works about folklorism of the poem by Karamzin, but none of them has a complete study on the impact of this bylina on the poem. To solve this problem the article provides a comparative analysis of the main features of the literary work by Karamzin and genre differentiation criteria of bylina. The analysis is carried out according to 10 corresponding points: subject of works, individual authors' worldview, characteristic literary devices, social and aesthetic value of work, poetic characteristics, unpoetic formal characteristics, genre distribution, extraliterary distribution, author's definition of the genre. In the course of the study, the author for the first time establishes a narrative connection between the poem "Ilia Muromets" and prosaic "heroic fairy tale" by V. A. Levshin "Alyosha Popovich". The article notes the contradiction between the memory of bylina and Karamzin's poem: in the chronotope, in the characteristics of the protagonist, in poetics. The author's analysis concludes that bylina's genre memory in the poem "Ilia Muromets" appeared mainly in the rhythmical system. Influence of the other criteria of the genre memory on Karamzin's poem is insignificant. The author argues that the main reason for this is the fundamental difference of Karamzin's adjustment on fabrication and adjustment on strict authenticity, which was adhered by the narrators of folk tales. The author of this article concludes from his analysis that "Ilia Muromets" belongs to the inter-genre community of "heroic fairy tales". The author also suggests that namely deep contradictions between prior genres of Karamzin's poem (bylina, poem, literary fairy tale) led to the fact that the poem stayed unfinished.
Key words: genre, bylina, heroic fairy tale, magic fairy tale, genre memory.
Основний зміст дослідження
Специфика обращения к фольклору и характера его интерпретации в творчестве Н.М. Карамзина - предмет исследования историков русской литературы на протяжении 2 веков. Интерес науки к творчеству Карамзина постоянен, однако наследие писателя настолько значительно и разнообразно, что отдельные аспекты литературного наследия Карамзина остаются менее исследованными, чем другие. Один из таких аспектов - фольклорная составляющая неоконченной "богатырской сказки" "Илья Муромец", созданной и опубликованной в 1795 г. в сборнике "Аглая". Дореволюционные и советские исследователи творчества Карамзина не игнорировали эту проблему ([1], [2]), однако упоминали ее чаще всего вскользь, отмечая слабость корреляции поэмы с аутентичными русскими былинами. Показательно суждение Ю.М. Лотмана: "Карамзин обращается к русскому эпосу без желания проникнуть в его объективную художественную атмосферу" [3]. По мнению одного из авторитетнейших знатоков истории русской литературы XVIII в. Г.А. Гуковского: "Когда перед Карамзиным встал вопрос о романтическом воссоздании "колорита" личности, он предпочел строить романтические образы в окружении испанской рыцарской традиции или оссиановских легенд, чем обратиться к русскому фольклору" [2, с.74]. Однако этими общими оценками исследователи ограничились. Фольклоризм поэмы стал объектом серьезного изучения лишь в последние годы, что свидетельствует и об актуализации интереса к жанрообразовательным процессам в русской литературе конца XVIII в., и об углублении представлений о специфике фольклоризма литературы этого периода. Стоит отметить, в частности, недавние исследования О.Э. Подойницыной [4], А.Д. Беньковской [5], Е.Г. Поздняковой [6].
Общим свойством современных работ является доминанта литературоведческого взгляда на поэму Н.М. Карамзина: и А.Д. Беньковская, и О.Э. Подойницына рассматривают произведение в контексте истории русской поэмы, творчества Карамзина, путей развития русской литературы в целом, однако при этом сопоставительному анализу поэмы и былины практически не уделяется внимания. В этих работах о фольклоризме поэмы "Илья Муромец", как и предшествующих, за рамками исследования осталась специфика былины как фольклорного жанра и сложность образа Ильи Муромца, по-разному раскрывающегося в вариантах былин. Несмотря на то, что в этих статьях есть меткие и верные замечания, их нельзя считать исчерпывающим исследованием фольклорных истоков поэмы - уже хотя бы потому, что пути и специфика передачи памяти жанра былины, как и литературная история поэмы, не раскрыты в исследованиях.
Память жанра - концепция, предложенная М.М. Бахтиным [7], и доказавшая свою продуктивность в исследовании неканонических литературных жанров, в структуре которых проявляются черты жанров-предшественников, как литературных, так и фольклорных. В рамках современного научного дискурса продуктивно такое определение: память жанра - неотъемлемая составляющая литературного жанра, онтологически выступающая в качестве зафиксированной или незафиксированной (т.е. на момент создания произведений существующей лишь в сознании авторов или реципиентов произведения) культурной традиции, влияющей на бытование данного жанра, а также всех его жанров-преемников и наследников. В узком понимании, адекватном теме настоящего исследования о влиянии фольклорного жанра на литературное произведение, память жанра - творческая инерция, которая определяет формальные и содержательные характеристики произведения на этапе его создания и прослеживается в завершенном произведении с помощью аспектного анализа. На возникновение и силу этой инерции оказывает непосредственное влияние восприятие читателя, оценка им произведений, читательский запрос.
Задача данного исследования - изучить и описать специфические черты памяти жанра былины в "богатырской поэме" Н.М. Карамзина, воспользовавшись концептуальным научным наследием М.М. Бахтина и последующих исследователей теории жанра.
На основе теории М.М. Бахтина и полемики вокруг нее в отечественном литературоведении (в частности, в трудах Б.В. Томашевского [8, с.136]) предлагался перечень возможных черт памяти жанра, выраженных в исследуемом произведении или группе произведений:
1. Тематика произведений.
2. Характерное мировосприятие авторов.
3. Характерные для жанра литературные приемы.
4. Сюжетика и композиция произведений жанра.
5. Социально-эстетическое значение жанра (которое включает в себя его аудиторию и восприятие его читателем как низкого или высокого, массового или элитарного).
6. Поэтика: ритмика, лексика, фразеология и другие поэтические особенности, типичные для подавляющего большинства произведений жанра.
7. Непоэтические формальные характеристики текста (например, объем).
8. Жанровая дистрибуция (какие жанры генетически или тематически связаны с исследуемым, с какими происходит плодотворный обмен материалом).
9. Внелитературная дистрибуция (какие виды искусства зачастую вступают во взаимодействие с произведениями жанра).
10. Авторское определение жанра (чаще всего оно обладает большим значением, чем литературоведческая классификация, так как сопровождает произведение на всем протяжении его жизни в культуре и, влияя на рецепцию произведения, по сути, само является его частью) [9, с.65].
Проанализировав поэму "Илья Муромец" в контексте русской литературы XVIII в. и русской былинной традиции, можно прийти к следующим выводам:
1. Поэма "Илья Муромец" посвящена богатырским подвигам, что отражено в самом названии произведения. Мотивационной базой для создания поэмы стало стремление Н.М. Карамзина на волне растущего интереса к народному творчеству (аутентичному или фальсифицированному - значения не имело, учитывая неспособность массового и даже элитарного читателя распознать подделку) ввести в круг образов и тем русской литературы былину. В связи с этой заявкой автора читатель имел право ожидать авантюрное повествование о подвигах, битвах, поединках, путешествиях, любовных приключениях героя-богатыря. На первый взгляд, поэма Карамзина соответствует такому ожиданию, поскольку посвящена любовному приключению Ильи Муромца. Но, как представляется, более продуктивным в изучении природы данной "богатырской поэмы" является подход, который не подразумевает ее рассмотрение в качестве произведения "о любви богатыря".
2. Восприятие эпохи Киевской Руси как идеального времени возникновения единой русской государственности - неотъемлемая характеристика русских былин. Причина, по которой подвиги былинных богатырей перенесены во время Киевской Руси, не является предметом научной дискуссии: как отмечал академик Б.Д. Греков, "народные симпатии обращены к тому времени, когда Русская земля, собранная под властью первых киевских князей из восточнославянских племен и некоторых неславянских этнических элементов в одно политическое целое, действительно представляла силу, грозную для врагов и в то же время дававшую возможность развитию мирного народного труда - залог дальнейшего будущего страны" [10, с.9]. Именно это и обусловило особое отношение народа к былинам, с которым кардинально различна авторская позиция Карамзина, выраженная в поэме. Прежде всего, это различие касается установки на достоверность.
Показательны строки из программного предисловия поэмы Карамзина:
жанр былина карамзин илья муромец
Ах! не всё нам горькой истиной мучить томные сердца свои! ах! не всё нам реки слезные лить о бедствиях существенных!
На минуту позабудемся в чародействе красных вымыслов! [11].
Такое отношение к былине глубоко чуждо сказателю. Былина в восприятии народа не признается, в отличие от сказки, поэтической фикцией. Напротив, как отмечали собиратели,". северно-русский крестьянин, поющий былины, и огромное большинство тех, которые его слушают, - безусловно верят в истину чудес, какие в былине изображаются" [12, с.12].
Такое различие в установке Н.М. Карамзина и сказателей былин, отмеченное и предыдущими исследователями проблемы ([4], [5]), задало основные характеристики поэмы. Однако стоит отметить, что установка Карамзина противоречива. С одной стороны, поэма - "сказка, вымысел"; с другой же стороны, основным аргументом Карамзина в пользу "русских басен, русских повестей" становится невозможность поверить, "чтобы бог Сатурн мог любезного родителя превратить в урода жалкого; чтобы Леды были - курицы и несли весною яица; чтобы Поллуксы с Еленами родились от белых лебедей" [11]. Это противоречие может быть разрешено только в одном ключе: если допустить, что античная мифология заслуживает "упреков" автора не столько за фактическую недостоверность (т.е. фантастичность), сколько за этическую и эстетическую. Карамзин оставляет пространство для такой трактовки. Сатурн не мог бы "превратить родителя в урода жалкого" не потому, что он не может, а потому что родитель "любезный". Леда не может нести яйца, как какая-то курица, потому что это не вяжется с образом прекрасной жены Тиндарея. Таким образом, выбор между "русскими баснями" и "дивными, странными вымыслами" античной мифологии - это выбор не между былью и выдумкой, а между "нашей" сказкой и "не нашей", мировоззренческий, а не логический.
Интересно и другое кардинальное отличие мировосприятия, выраженного в поэме "Илья Муромец" от былинного. Мир былин организован географически: в центре его находится стольный Киев-град, около центра или на периферии - конкретные географические объекты: реки (Почайна, Смородинка), города (Чернигов, Муром), села (Карачарово), горы и т.д. Конкретные топонимы, приводимые сказителями былин, имеют жанродифференцирующее значение и являются предметом продолжительного научного спора в рамках исторической школы былиноведения. В то же время мир поэмы "Илья Муромец" организован совсем не географически, а литературно. Греция, Троя, Италия, Парнас - не имеют пространственного значения у Н.М. Карамзина, а соответствуют литературной сети координат, в которой развивается действие поэмы. Так, зачин действия - отсылка к координатам античной литературы и мифологии, от которых автор отказывается в пользу "других сказок". В "беспредельной Русской области", описываемой автором, леса и равнины абсолютно лишены предметного значения, чего не скажешь о явно и четко ощущаемой автором стилистике идиллий Соломона Гесснера, которая оказывает определяющее влияние на пейзаж, описанный с позиции героя, который "имеет сердце нежное". Дальнейшее путешествие Ильи Муромца, через посредничество жанра молитвы, оканчивается в литературных координатах любовного романа, Карамзину наиболее близкого (что сказалось на продолжительности задержки героя в этой части повествования). Отсюда герою выхода уже нет, так как поэма на этом обрывается. Описание странствий Ильи Муромца в поэме Н.М. Карамзина выдает ее абсолютную литературоцентричность, совершенно чуждую сказителю былины. Былина - это художественная реальность второго уровня, наслаиваемая на реальный мир. Поэма Н.М. Карамзина - это уже реальность третьего уровня, "произведение о произведениях". Примечателен и тот факт, что носитель традиционной русской крестьянской культуры, будь он даже современником Н.М. Карамзина, не уловил бы "третьего слоя" и воспринял бы поэму как "повествование о событиях". Мы должны отступить от такой трактовки произведения - поскольку она, очевидно, не характеризует и не исчерпывает художественного смысла "Ильи Муромца", а главное - совершенно не объясняет авторскую мотивацию к созданию поэмы. В то же время, восприятие "богатырской поэмы" как сугубо литературоцентричного произведения объясняет продолжительность и значительность программного предисловия и зачина поэмы. Объяснимо также, почему Н.М. Карамзин оставил фабулу без завершения: для него завершением поэмы было не фабульно-событийное ее окончание, а развязка художественного эксперимента. Таким образом, обрыв поэмы "на полуслове" (с точки зрения читателя, ищущего в поэме событийного смысла) - на самом деле закономерность.
3. Характерных для былины художественных приемов автор поэмы "Илья Муромец" практически не применяет. Можно заметить попытки выстраивания Н.М. Карамзиным символических параллелей между поведением или внешностью персонажей и описаниями природы: щеки Ильи Муромца автор не устает сравнивать с зарей, слабо прикрытые одеждой прелести анонимной "красавицы" - с холмиками, и проч. Тем не менее, все без исключения символические сравнения в поэме "Илья Муромец" не имеют ничего общего с былинными формулами. Особенно это заметно в описании образа богатыря.
4. Сама фабула поэмы "Илья Муромец", в основе которой лежит встреча богатыря со спящей в шатре девицей во время дальних странствий, может быть основана на былинном сюжете. По рассмотрении сюжетов об Илье Муромце, параллели с фабулой поэмы Н.М. Карамзина прослеживаются лишь в былине "Илья Муромец и дочь его" [13]. Завязка былины строится на том, что в окрестностях Киева появляется поляница с целью "разорить стольный Киев-град". Навстречу полянице выезжают поочередно три богатыря, но бой решается принять лишь Илья. В бою он одерживает победу, но потом происходит узнавание дочери, и Илья милует поляницу. Дочь, чувствуя обиду за бесчестье матери, пытается убить богатыря во сне, но гибнет от его руки. Итак, общий знаменатель с поэмой Н.М. Карамзина - встреча с девицей-богатырем (о чем свидетельствует наличие у нее доспехов). Поэма обрывается на моменте, когда полностью одетые в доспехи Илья Муромец и благодарная ему героиня сидят рядом друг с другом "под тенистыми кусточками" и две минуты молчат, после чего "чудо совершается". Мы едва ли узнаем, какое чудо имел в виду Н.М. Карамзин, но вероятность последующей битвы, узнавания в героине дочери богатыря и трагической гибели ее от рук Муромца - стремится к нулю. Кроме того, в описанных исследователями рукописях и списках былин XVIII века и старше, которые могли быть доступны Н.М. Карамзину, былины о встрече Ильи Муромца с дочерью не обнаруживается. Насколько известно, впервые эта былина зафиксирована П.Н. Рыбниковым от Трофима Рябинина в 1871 году в селе Кижи Петрозаводского уезда [14]. Былина является уникальным вариантом более распространенного сюжета о встрече Ильи с сыном, что уменьшает шансы на ознакомление с ней Н.М. Карамзина. Тем не менее, вопрос о влиянии данного сюжета на поэму нельзя считать закрытым.
В поисках истоков фабулы поэмы "Илья Муромец" имеет смысл отказаться от попыток сопоставить поэму с сюжетами былин о Муромце: сама логика образа "молодого героя - любовника" абсолютно чужда былинным сюжетам о вечно "старом" (но могучем) богатыре. Однако такой сюжет, с указанием на имя другого богатыря, Алеши Поповича, можно отыскать в литературной "богатырской сказке" XVIII века авторства В.А. Левшина. В оригинальной "Повести о Алеше Поповиче - богатыре, служившем князю Владимиру", входящей в сборник В.А. Левшина "Русские сказки", мы находим "жизнеописание" Алеши, сочиненное автором с опорой не столько на былины, сколько на европейские рыцарские романы. В самом начале своих странствий 13-летний, но уже могучий и смелый герой встречает шатер, в котором находится Царь-девица, чей сон оберегает невольник. По словам стража: "Богатыри не выдерживают ее ударов, а конь сей может сыскать духом, хотя бы я ушел за тысячу верст. Она ездит по свету, побивает богатырей и недавно, проезжая Русскою землею, наделала ужасные разорения" [15, с. 196]. Тем не менее, смелый юный богатырь проникает в шатер с целью "отомстить за обиду земли". Однако, видя спящую девицу, Алеша убеждается, что "сама Лада, богиня любви, ничуть не имела столько прелестей, колико оных представилось ему" [15, с. 198] и предпочитает покрыть спящую поцелуями и ласками, предварительно связав. В дальнейшем он переправляет опасную Царь-девицу в Киев и передает ее князю Владимиру. Параллель с фабулой поэмы Карамзина очевидна, хотя и неполна.