Особенности выражения модальности в библейских переводах XVI в., созданных на территории Великого княжества Литовского
А.А. Кожинова Белорусский государственный университет
Аннотация
Рассматриваются особенности выражения некоторых модальных значений в масоретском тексте книги Бытия при помощи частиц и специальной конструкции infinitivus absolutus, служащей для выражения модальности в древнееврейском, и способы перевода на славянские языки в библиях XVI в., созданных на территории Великого княжества Литовского. Для анализа привлекаются также данные LXX, Вульгаты и чешской Венецианской библии. Делается вывод о том, что переводчики в большинстве случаев пренебрегали точным представлением модальной семантики, в лучшем случае обращая внимание на формальные показатели ее выражения.
Ключевые слова: модальность, древнееврейский язык, славянские языки, библейские переводы XVI в.
Abstract
Features of expression of modal meaningsin 16th-century biblical translations created on the territoryof the Grand Duchy of Lithuania
А.A. Kozhinowa Belarusian State UniversityMinsk, Belarus
The paper deals with the features of expression of some modal meanings in the Masoretic text of the book of Genesis by means of particles and the special construction of infinitivus absolutus, which serves to express modality in Hebrew. The ways of translating into Slavic languages in 16th-century bibles created on the territory of the Grand Duchy of Lithuania are considered as well. The data from classical translations - LXX, the Vulgate, and the Czech Venetian Bible - are also used for analysis. The particles were chosen because they are desemantized and do not make considerable changes in the semantics of sentences, but merely specify them. The infinitivus absolutus constructions are a means of expressing modal semantics. They are absent in Slavic languages and require understanding and special translation efforts from the translator. It is concluded that even the translator dealing with sacred texts corrects modal semantics and changes the formal means of its expression, indicating that the modality is understood as a category of a special kind, with unclearly defined borders and a diverse and non-rigid set of means of expression. The analysis of translated texts made using various original texts shows that translators while trying to preserve the spirit and letter of the original or authoritative translation (the Masoretic text, Church Slavonic translation, the Venetian Bible, the Vulgate), nevertheless, consider modality to be a category that can be easily sacrificed in translation, by changing or even eliminating the modal meaning.
Keywords: modality, Hebrew, Slavic languages, biblical translations of the 16th century
Введение
Можно приводить различные дефиниции модальности, констатирующие ее основные категориальные и функциональные свойства: модальность - это одна из центральных категорий мышления и языка, существенный признак каждого высказывания, лингвистическая универсалия, модальность изыскивает средства своего выражения на всех языковых ярусах и т. д. Как большинство основных и первичных языковых категорий, связанных непосредственно с мышлением, модальность до сих пор не получила четкого и однозначного определения.
Все это оправдывает создание новых методик исследования, позволяющих с различных сторон взглянуть на рассматриваемое явление.
Одна из таких методик может заключаться в сравнении модальных значений и средств их выражения в оригинальном и переводных текстах. Как известно, категория модальности играет в языке роль инструмента для отражения действительности через человеческое сознание и порождаемое им высказывание. Так, еще А. В. Бондарко писал о том, что «общеизвестна характеристика модальности как устанавливаемого говорящим отношения содержания высказывания (его про- позитивной основы) к действительности» [Теория функциональной грамматики..., 1990, с. 59], замечая при этом, что «формулируемое таким образом понимание модальности весьма неопределенно» [Там же].
В случае существования нескольких версий одного и того же текста - оригинала и переводов - проблема еще более осложняется, поскольку перед нами предстает одна и та же действительность. Какое, однако, число говорящих ее оценивает? Что влияет на выражение модальных значений в тексте перевода и на выбор переводчиком тех или иных средств выражения этих значений? Для переводчика действительность, репрезентируемая оригиналом, в лучшем случае виртуальна. Он попадает в ситуацию «возможных миров». Единственная существующая для него реальность - сам текст оригинала. Нельзя, однако, в данном случае представить переводчика слепым копиистом, отражающим заложенную без его участия оценку реальности. Нельзя хотя бы потому, что модальность относится, скорее, не к грамматическим категориям, регулярно выражаемым в языковых формах, а к так называемым категориям понятийным, которые не только отличаются разнообразным и разноуровневым диапазоном значений, но и не имеют устойчивого и одновариантного выражения в пределах языка.
Здесь же речь идет по крайней мере о двух языковых системах, нередко кардинально различающихся между собой. Далее, между оригиналом и переводом, а также между различными переводчиками пролегает не только пространственно-временная граница, но и различие в целях, задачах, переводческой тактике и идеологии. В связи с этим возникает несколько вопросов, например: какие модальные значения вплетаются в структуру того или иного текста; как соотносится репертуар средств выражения одного и того же модального значения в различных языках?
Для рассмотрения некоторых из заявленных положений, и прежде всего того, насколько точно модальность оригинального текста представляется в тексте переводном, был предпринят анализ перевода на славянские языки двух средств, связанных с выражением субъективно-модальных значений в библейском иврите, - модальных частиц и конструкций с участием абсолютного инфинитива. Первые были выбраны по причине своей асемантичности, благодаря которой они не вносят резких изменений в семантику предложения, а лишь уточняют ее. Как утверждал В. В. Виноградов, «многие модальные частицы являются результатом семантического “усыхания”, или опустошения, слов» [1975, с. 77].
Можно предположить, что по этой причине они кажутся переводчикам той сущностью, которую, в отличие от знаменательных слов, просто можно не заметить. Конструкции же тАпШш$ аЪвоЫЫв являются средством выражения модальной семантики, отсутствующим в славянских языках, следовательно, требующим от переводчика понимания и специальных переводческих усилий.
Материал для анализа предоставили переводы XVI в., сделанные на землях Великого княжества Литовского. Сравнение этих переводов интересно тем, что в это время и на этой территории наблюдалось языковое и конфессиональное разнообразие. Последнее могло повлиять на характер перевода тем образом, что обусловило выбор первоисточника, с которого этот перевод производился. Это польские библейские версии - протестантская Брестская (Радзивилловская) Библия (1563), создатели которой, по их собственному утверждению, использовали тексты на классических языках - древнееврейском, греческом и латинском; также переведенная преимущественно с древнееврейского Библия антитринитария Сы- мона Будного (1570-1572), изданная в Несвиже. Церковно-славянскую традицию представил текст Острожской Библии И. Федорова (1581), опирающийся вслед за Геннадиевской библией на версию ЬХХ по венецианскому изданию 1518 г. (Аль- динская Библия) и перевод Франциска Скорины Несмотря на то что перевод был издан в Праге, белорусский первопечатник создавал его для верующих на территории Б1аут Ойойоха, прежде всего жителей ВКЛ. (1517-1591), основанный на чешской Венецианской библии и, возможно, на Геннадиевской, перевод, в котором церковно-славянский эталон подвергся сильному влиянию так называемой простой мовы. Для сравнения также использовался русский Синодальный перевод (1876).
Выражение модальной семантики при помощи модальных частици особенности их перевода
В стихе Быт. 18.13 (7^8 шли 487, ср. в Синодальном переводе: неужели я действительно могу родить) имеются два показателя модальности: 487 - форма служебной частицы НХ, имеющая в данном контексте значение `разве, неужели' [Brown et al., 1952, р. 65], которая служит для выражения значения проблематической достоверности, а также шах - орфографическая вариация шах, наречие, присутствующее только в вопросительных предложениях для представления истинности - `правда, истинно, действительно'. В переводе Острожской библии, а также у Будного основная структура высказывания сохранена, ср.:
Ostrog. - аще право рожду;
Bud. - czyli prawdziwie rodzic b%d% Здесь и в дальнейшем при передаче переводов Сымона Будного и Радзивилловской библии применяется транскрипция типа В.
И в том, и в другом случае тексты содержат союзы, вводящие вопросы, в том числе риторические, - czyli [SP, Zasob elektroniczny 1] и аще [СлРЯ, 1975, с. 60], что позволяет передать значение древнееврейского масоретского текста, а также модальные слова (право, prawdziwie).
В переводе Брестской Библии появляется дополнительный показатель модальности - глагол miec, который в языке XVI в., как и в современном польском, обладал модальным значением:
Radz. - izali to pewna zebych miaia rodzic.
Его функцию здесь можно определить следующим образом: «в риторическом вопросе предвосхищает отрицательный ответ» [SP, Zasob elektroniczny 2], по сути дела, усиливая элемент проблематичности истины, выраженный союзом.
Версия же Франциска Скорины, наоборот, элиминирует подтверждение истинности:
Skor. - Едали баба сущу рожу.
В этом исключении белорусский первопечатник, как представляется, идет за Венецианской библией, ср.:
Ven. - Zdaliz baba gUcy roditi budu.
Однако у Скорины слово, формирующее вопрос, содержит значение проблематической достоверности (едали - `неужели' [ГСБМ, 1989, вып. 9, с. 152], в то время как в чешском переводе присутствует только вопросительная частица zdali [Belie et al., 1979, s. 439].
Как известно, проблематическая достоверность предполагает оценку говорящим ситуации с возможностью двоякого развития событий, однако ближайший контекст всегда уточняет эту оценку или как надежду, или как опасение. Именно такая оценка выражается и частицей ''ix `если нет; следовательно, возможно, если так, может быть, возможно, разве что' [Gesenius, 1882, c. 22], например, в стихе Быт. 27.12: 'эх wa' 'bix (ср. в Синодальном переводе: может статься, ощупает меня отец мой).
Ближе всего подошли к передаче этой семантики переводчики Радзивиллов- ской библии, поскольку здесь используется частица snadz с соответствующим значением `быть может, случаем' [SS, 1977-1981, s. 326]:
Radz. - y snadz si$ mnie dothknie ojciec moy.
А вот Сымон Будный несколько изменил модальную семантику фрагмента, использовав частицу nuz, которая вносит в контекст поощрение к дальнейшему действию [ESJP, Zasob elektroniczny], по сути, предполагая позитивное развитие событий:
Bud. - a nuz siq mnie dotknie ojciec moj.
В Острожской же библии указывается, скорее, на нежелательное развитие событий:
Ostrog. - егда объщетъ мл оць мои,
поскольку частица егда в этом контексте имеет значение `что если, а вдруг' [СлРЯ, 1978, вып. 5, с. 13]. Такая семантика закладывается греческим текстом LXX - в данном случае переводится греч. др поте (дрпоте удХафрср де о патрр дои), где эта семантика задается частицей др «со смыслом колебания, запрещения, отклонения или предотвращения» [Дворецкий, 1958, с. 1089].
Сравнение перевода Франциска Скорины
Skor. - Егда доткнетсл отець мои мене и познаеть с Острожской и Венецианской библией (Ven. Dotekliby Je otecz moy mnie a poro- zumielby) показывает, что в представлении модальности Скорина берет за образец ту версию, которую использовали и создатели Острожской библии, поскольку в чешском переводе значение проблематической достоверности выражается грамматически - кондиционалом.
Для представления еще одного модального значения - волеизъявления в его оптативной реализации, используются иные средства, в частности частица ю, вносящая значение просьбы или наставления [Brown et al., 1952, p. 609], как в следующем фрагменте: (Быт. 16. 2; ср. Синодальный перевод: войди же к служанке моей.
В Радзивилловской библии и у Сымона Будного это значение реализуется достаточно точно при помощи императивного междометияproszq, ср.:
Radz. - A tak, proszq, wnidz do mej stuzebnice;
Bud. - Wnidz proszq do niewolnice mojej.
В переводе Франциска Скорины, как и в Венецианской библии (Ven. Wegdiz k dлvce me), остается грамматический императив, усиливаемый частицей, служащей для эмоционального подчеркивания:
Skor. - Вниди жъ к рабе моеи.
В тексте же LXX для представления используется частица ow, которая в данном контексте выступает как «частица заключительная: итак, таким образом, следовательно» [Вейсман, 1899, с. 911], и, соответственно, не формирует модального значения, полностью соответствующего значению масоретского текста.
В Острожской библии греческая частица передается при помощи слова оубо, также имеющего значение `итак, в таком случае' [Срезневский, 1912, с. 1112].
Ostrog. - въниди оубо къ рабп моеи и родиши w(т) нел.
Поскольку оубо также может выражать значение побуждения, можно предположить, что в данном контексте реализуется и модальное значение исходного текста.
Можно привести и другие примеры того, как переводчик иного времени корректирует текст. Так, из переводов исчезает частица 'Э, употреблявшаяся после клятвы или присяги для обозначения уверенности говорящего в истинности своих слов, - исчезает сама культура клятвы, характерная для древнего общества, ср. 42.15:'О (в Синодальном переводе: клянусь жизнью фараона, вы не выйдете отсюда). Подобная частица (vq) еще сохраняется в тексте LXX, но в тексте Острожской библии ее уже нет:
Ostrog. - тако ми здраву фараона, не изыдите м>(т)сюду.
Подобная структура высказывания сохраняется и у Франциска Скорины, ср.:
Скор. - Тако ми здравил фараонова, иже невынидете wселе,
который в данном случае ориентировался на церковно-славянский образец, а не на перевод Венецианской библии, где представлено следующее: