Рассказчик-очеркист в своей способности быть объективным и в разговорах представляемого им героя, и в своем юморе по их поводу проявляет тот же творческий энтузиазм и энергию, которая присуща античным божествам и по плечу творцу подлунного мира. Потому-то и образ Поджабрина при социально скудной составляющей его как главного персонажа предстает открытой системой, вместившей целый ряд образов и типов мировой и национальной литературы и культуры, а также предварившей новые типы и значимые образы задуманных писателем творений. Неисчерпаемые, судя по всему, образные соотнесения вплетены в очерках в канву повествования. Следование традициям, создание художественно убедительного их синтеза отличает очерки Гончарова. Этот синтез делает их выражением не обедненного социологией натурализма, но - образного мира, богатого своей эстетической составляющей и являющего способность его автора к творческому восприятию и развитию высоких образцов. Потому эпикуреец Поджабрин оказывается предтечей главных героев последующих романов писателя, устремленных к любви, которая наделяет их ощущением полноты жизни и выказывает творческую энергию как автора произведений, так и его главного персонажа, что достигает апогея в романе «Обрыв».
С новым вниманием восприняты Гончаровым образы Гоголя, которого почитали провозвестником новой школы современники писателя, а также сюжеты Пушкина-романиста (образ Онегина с его тоской, юношескими любовными победами, с его представлением о замужестве как о «муке» и его обретением идеала в Татьяне при невозможности реализовать возникшее чувство) [4, с. 245]. Но Гончарова привлекают и образы Пушкина-драматурга, а потому заслуживает особого внимания осмысление им в ранних произведениях творческого начала донжуанства, не изученного в гончарововедении. Пушкин впервые обнаружил и воплотил его в образе Дон Гуана, что было отмечено А. Ахматовой. В своей работе Ахматова писала: «Внимательно читая “Каменного гостя”, мы делаем неожиданное открытие: Дон Гуан - поэт. Его стихи, положенные на музыку, поет Лаура, а сам Гуан называет себя “Импровизатором любовной песни”» [1, с. 549]. Как таковое творческое начало проявится во вторящем энергетике Дон Гуана-Поджабрина Борисе Райском, герое романа «Обрыв». Новое глубокое, эстетически выверенное осмысление получит в этом произведении и тема любвистрасти. Едва ли возможно свести донжуанство Райского к игре от скуки, а его чувство считать «головным», как предлагал Отрадин. Райский - художник, и его донжуанство не игра, но нечто серьезное, и потому оно иное, чем у предшественников, и в том числе у героя очерков «Иван Савич Поджабрин». В них тема была аспектуализирована, и они стали преддверием осмысления также и творческой ее составляющей.
В очерках о Поджабрине жизнь творческого человека противопоставлена вкусам молодых «жуиров», один из которых заявляет: «Славно мы живем! <…> право, славно: кутим, жуируем! вот жизнь так жизнь! завтра, послезавтра, всякий день. Вон Губкин: ну что его за жизнь! Утро в департаменте мечется как угорелый, да еще после обеда пишет, книги сочиняет; просто смерть!.. чудак!» [5, с. 132]. Этот «внесценический» персонаж и характером его представления вне сюжета, и вербальным соотнесением с фразой о Чацком: «Он славно пишет, переводит» - упомянут Гончаровым в связи с комедией А. С. Грибоедова. В ней также вне сцены и вне приятия их показаны князь Федор, племянник княгини Тугоуховской, и двоюродный брат Скалозуба. Последнему «чин следовал», но «он службу вдруг оставил, В деревне книги стал читать» [6, с. 44]. А Поджабрин свой жизненный принцип жуирования едва ли почерпнул из упоминаемых им «философических книг», среди которых «сочинения Гомера, Ломоносова, “Энциклопедический лексикон”» [5, с. 123].
В связи с одновременным воссозданием традиции и противопоставлением ей образов и коллизий очерков содержательна градация в представлении эпизодов любовных увлечений Поджабрина. Его донжуанский список довольно объемен: на втором плане жена чиновника, дочь булочника, Марья Михайловна, Амалия Николаевна, Александра Максимовна, дама, с которой он прогуливался «в отдаленных улицах», те «пятьдесят», из-за которых он мог бы убить пятьдесят человек, если бы стрелялся из-за женщин, на первом же - Анна Павловна, горничная Маша, баронесса Цейх, наконец, очередной травестированный вариант Доны Анны - Прасковья Михайловна, эта «смирная» барышня «под вуалью». Баронесса объявляет себя Гебой и способна, как богиня, выполнявшая на пирах богов роль виночерпия, опоить героя. От таких обильных возлияний и, главное, денежных трат он обращается к противоположному общению. Прасковья Михайловна читает «Поучительные размышления», а ее имя напрямую соотнесено автором со святой Параскевой Иконийской, в народной православной традиции связанной с образом Параскевы-Пятницы, «бабьей святой, покровительницы женщин и незамужних девушек» [7, с. 458]. Но ведет она себя при второй встрече с героем так же, как воспринятая с иронией пушкинская Дона Анна, отступая в комнату и давая повод Ивану Савичу следовать за ней. В то же время Поджабрин странным образом как будто прозревает, начиная видеть реальное неидеальным. Его восторги по поводу внешности Анны Павловны: «молоденькая», «хорошенькая головка», «прехорошенькая», «Какая беленькая шейка!» - резко противопоставлены отзывам о Прасковье Михайловне: «Экая дубина!», «Ну видано ли этакое дерево?», «о, коварная змея!». Его пассия все более не-Галатея и никогда не может ею стать, потому что его общение с женщиной - только жуирование. Градация проявляется также в том, что в новом увлечении Иван Савич, пообщавшийся уже и с содержанкой, и с кокоткой, оказался, вновь не догадываясь о сути до последнего, на один шаг от супружества. Но оно невозможно для него, ведь он только «жуир», энергичный, но и засыпающий рядом с пассией, и эти его контрастные состояния повторяются циклично.
В представлении эпизодов ухаживаний жуира значимы образы огня. Они также трансформируются в направлении иссякания. Говоря о новой квартире, слуга замечает: «- Что вы, сударь, торопитесь. <…> Может, еще не хороша. <…> - Прехорошенькая, - заметил Иван Савич.
– Да ведь вы еще не видали ее; а может быть, она и холодна, - сказал Авдей.
– Холодна! как можно, холодна! - ворчал Иван Савич.
– Будьте покойны, - говорил дворник… - такая жара, словно в печке…» [5, с. 108].
Комичность этого диалога создается не только тем, что герои говорят о разном: барин - о девушке, слуга - о квартире, но и за счет использования антонимов: «холодна» - «жара». К «холодному» добавлено «мокрое»: в спальне, на потолке, обнаруживается пятно, из которого, по словам дворника, «протекает маленько». Но даже перспектива попасть под «дождь в комнате» не остужает пыл жуира: «Иван Савич задумался было, но вспомнил о соседке и махнул рукой». Позже герой восторженно говорит Анне Павловне: «…довольно одной искры, чтобы прожечь сердце…» [Там же, с. 110, 124].
Но вот он заинтересовался Машей. Приступая к натиску, «он послал ей поцелуй. Она улыбнулась и показала ему утюг.
– Как же! не хотите ли вот этого? - сказала она, - как раз обожгу.
– Да вы уж и так обожгли меня глазками» [Там же, с. 135].
Затем видим портрет баронессы на пиру, данный глазами героя: «была удивительно хороша. Глаза блистали огнем, какого он не замечал прежде, румянец пылал ярче, на губах блуждала улыбка… <…> Она хохотала...» [Там же, с. 148]. Но завершение этих «горений» прозаично. И позже огня уже нет, есть дым. Задавшись вопросом, как бы побывать у соседки сверху, и в очередной раз услышав от слуги «Не могу знать!», Иван Савич решает прибегнуть к хитрости: «Послушай-ка! не пахнет ли здесь как будто дымом?
– Нет-с! - сказал Авдей, поворачивая нос во все о стороны, - не пахнет».
Ничего не понявший, Авдей не может подыграть барину, и раздосадованный Поджабрин отправляется радеть самостоятельно: «- Наладил одно: не пахнет! Если я говорю пахнет, так, стало быть, пахнет. <…> Узнай-ка поди. Долго ли до пожара? Да нет, постой! я сам узнаю» [Там же, с. 154].
Уловка с мнимым пожаром срабатывает: «Барышня и кухарка подняли носы кверху и стали нюхать во все стороны», и хозяйка сама отсылает кухарку к соседям: «- В самом деле пахнет! <…> уж не пожар ли? поди-ка сбегай к верхним жильцам», но тут же начинает кричать: «- Постой, постой! Что ж ты нас оставляешь одних? <…> Что скажут? Ах, Боже мой! Уйдите!..» [Там же, с. 155].
Именно в связи с лейтмотивными для творчества писателя темами огня, жара, искры, которые соотносимы с любовным пылом участников любовного диалога, в очерках происходит изменение оценок героем облика намечаемой им пассии и связанное с иронией снижение идеального содержания образов.
Сближаясь с классиками в продолжении их сюжетов, Гончаров тут же расходится с ними, поскольку травестирует и сюжеты, и образы героев, он повторяет вновь и вновь этот прием, находя с его помощью все новые комические оттенки. Автор показывает в Поджабрине обладателя театральной маски, под которой, как в древнегреческом театре, то и дело виден псевдо-Дон-Жуан и псевдо-Дон Гуан. Писатель наделяет героя скукой и расположенностью к покою при все новых проявлениях его стремления к беспокойному «жуированию жизнью», после которых он вновь погружается в сон. Очеркист знакомит Поджабрина с дамами, которых Гоголь назвал «приятными во всех отношениях», посылает ему навстречу искренне любящую Машу, с которой герой не церемонится, потому что он именно псевдо-любовник, как Хлестаков «пседо-сын, псевдо-чиновник, псевдо-жених и даже псевдо-взяточник» [3, c. 339]. Да и жар подлинной любви героя очерков Гончарова никогда не сжигал. А следующая Дона Анна Ивана Савича предстает перед ним то любящей подарки содержанкой, то обирающей его распутницей, то скромницей с петухом в руках, этой смиренной девицей с неудержимым стремлением к выгодному замужеству. Многочисленные же Командоры Поджабрина - это майор Стрекоза (у Пушкина Дон Гуан вспоминает, что на его шпагу командор наткнулся и замер, «как на булавке стрекоза») и это крестный Прасковьи Михайловны, «дородный человек лет пятидесяти, седой, с анненским крестом на шее» [5, с. 161]. Именно этот крестный, носящий крест, признает возможность сообщения про Ивана Савича, «что такого лица и на свете нет», и приглашает присутствующих приняться за кулебяку, отправив Дон Жуана-Подколесина-Поджабрина в небытие и возвратив участникам сцены неподдельный интерес к жизни предложением трапезы.
Гончаров-очеркист представил в своем произведении романтическую иронию в ее расцвете, в ее многомерности и особом колорите, иронизируя и по поводу ограниченности физиологических произведений, и по поводу ультра- и псевдоромантизма, высмеянного также А. Я. Кульчицким в повести «Необыкновенный поединок» (1845). В то же время в очерках «Иван Савич Поджабрин» видим обилие образных, сюжетных, композиционных, мотивных предшествований трем романам, начатым почти одновременно.
Такое сосуществование замыслов и их реализации станет естественным для Гончарова, склонного к длительной работе над своими творениями. Художника будет отличать связанное с этим самоцитирование, в котором происходят, подобно явленным в ранних очерках, значительные или небольшие, но неизменно важные трансформации образных миров, как традиционных, так и созданных самим писателем. И художественная энергия выказывающегося в очерках рассказчика, соотносясь с то и дело иссякающей и вновь разгорающейся энергией блужданий Поджабрина, ищущего идеала, но не знающего о его духовном содержании, предваряет творческие поиски наиболее близкого писателю героя. Он предстанет в образе Райского, поднимаемого его любовными поисками в сферу художественного творчества. Одним из основных для мироощущения Гончарова был миф о Галатее и Пигмалионе. Он сложно трансформирован в романе «Обломов», где Ольга чувствует себя мастером, создающим любимое существо, и в романе «Обрыв», где мастером предстает творческая личность. Но уже в раннем творчестве, и в особенности в очерках «Иван Савич Поджабрин», этот миф, как и ряд других, в том числе библейских, восполнен сложнейшим, но и свободным в ироничном воплощении сюжета Гончаровым синтезом культурных традиций, который создает писательромантик, формирующий свой образный мир, свою индивидуальную мифологию.
Список источников
1. Ахматова А. А. «Каменный гость» Пушкина // Дон Жуан русский: антология / сост., предисл. и примеч. А. В. Парина.
М.: Аграф, 2000. С. 546-562.
2. Балакин А. Ю., Гродецкая А. Г., Туниманов В. А. Примечания к очерку «Иван Савич Поджабрин» // Гончаров И. А. Полное собрание сочинений: в 20-ти т. СПб.: Наука, 1997. Т. 1. С. 657-673.
3. Балашова И. А. Образный мир комедии Н. В. Гоголя «Ревизор» // Балашова И. А. Русская литература 1800-1860-х годов в вузовском изучении: учебное пособие. Ростов-на-Дону: Донской издательский дом, 2006. С. 313-347.
4. Балашова И. А. «Созданье гения пред нами…»: о художественном творчестве А. С. Пушкина. Ростов-на-Дону: Foundation, 2016. 280 с.
5. Гончаров И. А. Иван Савич Поджабрин: очерки // Гончаров И. А. Полное собрание сочинений: в 20-ти т. СПб.: Наука, 1997. Т. 1. С. 103-171.
6. Грибоедов А. С. Горе от ума: комедия в четырех действиях в стихах // Грибоедов А. С. Полное собрание сочинений:
в 3-х т. СПб.: Нотабене, 1995-2006. Т. 1. Горе от ума. 1995. С. 9-122.
7. Иванов В. В., Топоров В. Н. Пятница // Мифологический словарь / гл. ред. Е. М. Мелетинский. М.: Советская энциклопедия, 1990. С. 458-459.