УДК 821.161.1
Средняя общеобразовательная школа № 1 Аксайского района, г. Аксай goustking@yandex.ru
Особенности индивидуальной мифологии И.А. Гончарова в очерках «Иван Савич Поджабрин»
Рецов Василий Вячеславович
Аннотация
В статье в ходе анализа обстоятельств публикации, критики и научного осмысления очерков И. А. Гончарова «Иван Савич Поджабрин» исследуется вопрос о создании молодым писателем-романтиком индивидуальной мифологии на основе творческого синтеза традиций русской и мировой литературы и тенденций, связанных с натурализмом. Особая роль при этом принадлежит архетипической образности («огонь»), которая соотнесена Гончаровым с творческим началом, а также античным и библейским мифам, обнаруживающим значение образа художника и его идеала. Уже в раннем произведении писателя проявились характерные для него избирательность и одновременно широта художественного контекста образов, переосмысление традиционного, нередко в форме травестирования. Все это расширило жанровые рамки очерков, явившихся образным, сюжетным и интонационным предшествованием зрелых романов писателя.
Ключевые слова и фразы: И. Гончаров; очерки; мифология; романтизм; образ рассказчика; физиологизм; синтез традиций; архетипическое; ирония.
Annotation
In the article during the analysis of the circumstances of publication, criticism and scientific comprehension of I. A. Goncharov's essays “Ivan Savich Podzhabrin” the issue of creating an individual mythology on the basis of the creative synthesis of the traditions of Russian and world literature and trends connected with naturalism by a young romanticist writer is studied. The special role here belongs to the archetypal figurativeness (“fire”), which is correlated with the creativity by Goncharov, as well as to the ancient and biblical myths, revealing the importance of the image of the artist and his ideal. Already in the early work of the writer the selectivity and at the same time the breadth of the literary context of images, the reinterpretation of the traditional, often in the form of travesty which are typical for him can be seen. All these expanded the genre frames of the essays, which appeared to be figurative, plot and prosodic precedence of the writer's mature novels.
Key words and phrases: I. Goncharov; essays; mythology; romanticism; image of narrator; physiologism; synthesis of traditions; the archetypic; irony.
Очерки «Иван Савич Поджабрин» (1842), в отличие от двух ранних повестей И. А. Гончарова, которые остались в рукописных альманахах, были опубликованы в журнале «Современник» в 1848 году, уже после выхода в свет романа «Обыкновенная история» (1847). Громкий успех первого крупного творения обеспечил им внимание читателей и критиков, однако, по словам А. А. Григорьева, это произведение «многим по казалось недостойным писателя, так блестяще выступившего на литературное поприще» [2, с. 667].
После повторной публикации в сборнике «Для легкого чтения» (1856) А. В. Дружинин дал очеркам более взвешенную оценку. В своей рецензии он отметил, что «“Иван Савич Поджабрин” был написан прежде “Обыкновенной истории”, хотя был напечатан после», и при этом критик утверждал: «…разбираемый нами очерк отличается зрелостью и твердостью пера сильного и уже выработанного» [Там же, с. 666]. Дружинин первым соотнес главного героя произведения и его слугу с Дон Жуаном и Лепорелло.
Сдержанный прием произведения, возможно, усилил критическое отношение к нему самого писателя. А. Г. Филонов, включивший очерки в собрание сочинений 1896 года, писал: «…этот рассказ, согласно воле автора, признававшего его не заслуживающим перепечатки, при жизни его не был напечатан в полном собрании его сочинений» [11, с. 11]. Речь шла о публикации собрания 1884-1889 годов. Объясняя включение очерка в новое издание, Филонов отметил следующее: «…ввиду того, что знатоки нашей литературы выражали сожаление, что рассказ “Иван Савич Поджабрин” не вошел в собрание произведений нашего писателя, и кроме того для полноты представления о Гончарове как литераторе - рассказ этот в настоящем издании первый раз печатается в собрании его сочинений» [Там же, с. 11-12]. Однако издатель указал в нем только на приметы «физиологического очерка».
Осмысление произведения единственно как «физиологического очерка» было продолжено советским литературоведением. А. Г. Цейтлин, А. П. Рыбасов, В. Ф. Переверзев подчеркивали очерково-нравоописательный характер сочинения, считая обращение к нему писателя «важным шагом… на пути к реализму» [9], и ставили его в один ряд с физиологическими очерками Н. Некрасова, Д. Григоровича, И. Панаева, В. Даля. При этом образ Поджабрина рассматривался в русле гоголевской традиции, герой - «младший брат Ивана Александровича Хлестакова» [9; 12, с. 47]. Цейтлин отметил также связь очерков с романным творчеством, выраженную через образ слуги: «…в образе Авдея Гончаров, несомненно, сделал новый шаг к созданию того типа крепостного слуги, который был им увековечен в Захаре» [12, с. 49].
Одним из первых о выходе Гончарова за рамки «жанровых традиций “натуральной школы”» заявил А. А. Фаустов: «Как и автор-физиолог, повествователь у Гончарова озабочен тем, чтобы с протокольной точностью фиксировать им увиденное и услышанное. Здесь, однако, сразу же начинаются и отличия. Натуральные тексты относятся к “классификационному” типу: нечто констатируется в них для того, чтобы затем оно было подвергнуто “обобщению” и включено в ту или иную рубрику. У Гончарова же все останавливается на фазе “сбора материала”. Эмпирическое описание у него вполне самоцельно…» [10, с. 279]. Но противореча своему выводу об эмпиричности писателя, исследователь видел в Поджабрине «пародийного Дон Жуана», отметив следующее: «герой ? нечто вроде псевдоромантика или пародийного Дон Жуана, или мещанина во дворянстве». Герой высказывается, считал ученый, потому только, что без этого «невозможно было бы жуировать» (выделено А. А. Фаустовым - В. Р.) [Там же, с. 280].
О нарушении Гончаровым жанровой традиции, проявившемся в типологизации персонажей, писал и М. В. Отрадин: «“Иван Савич Поджабрин” - это не только не физиологический очерк, а - по принципам изображения и раскрытия характеров - нечто очень далекое от “физиологии”» [8, с. 25]. Отрадин видит цепочки «узнаваемых или кажущихся узнаваемыми сюжетов» [Там же, с. 11], где герой выступает и как жуир, данный, прежде всего, в гоголевской традиции, и как травестированный Дон Жуан. Но помимо этого Отрадин, вслед за Переверзевым, отмечает в «жуире Гончарова» и черты романтика: «Очевидно, что приверженность романтическим ценностям проявляется в гончаровском герое в смешной, нелепой форме, но проявляется!» [Там же, с. 18].
Взгляд на Поджабрина как на романтика позволил ученому расширить представление о специфике его донжуанизма: «В таком Иване Савиче, - писал он, - узнается уже Дон Жуан эпохи романтизма. В сознании петербургского Дон Жуана доминирует не протест против Творца, а противопоставление себя мещанскому миру. В этом он может быть сближен с гофмановским Дон Жуаном» [Там же]. Отрадин подчеркивал в герое очерков стремление к обретению идеала, и идеализм роднит его с Александром Адуевым [Там же, с. 24].
Завершая характеристику персонажа, ученый отметил, что все «комически поданные уподобления Ивана Савича известным литературным героям (Дон Жуан, Пискарев, Печорин, Хлестаков) выводят гончаровского “жуира” в некий вневременной сюжет» [Там же, с. 23], а главная художественная находка молодого писателя заключается в том, что «он обнаружил универсальность конфликта “идеала” и действительности, который традиционно понимался как сугубо романтический», и «постарался представить самый “низкий”, пошлый вариант этого конфликта». В дальнейшем, считал исследователь, Гончарова будет интересовать герой «с более сложным духовным миром» [Там же, с. 25].
Объемная история изучения очерков Гончарова не дает тем не менее ответа на вопрос о том, почему писатель, требовательный к себе и познавший успех после появления в свет романа «Обыкновенная история», опубликовал очерки, названные «Иван Савич Поджабрин», а затем отказался от включения их в собрание своих сочинений. Разумеется, неоднозначное восприятие их читателями и критикой могло сыграть определенную роль в изменившемся отношении к сочинению. Но такой ответ не может быть признан исчерпывающим, и он не объясняет того, почему очерки были все же опубликованы автором, причем дважды и с разницей в восемь лет. Особенно интересен факт второй публикации в 1856 году творения, подвергшегося критике в 1848-м.
Однако если помнить, что в 1847 году был готов план романа «Обломов», одна из первых глав которого «Сон Обломова», эта «увертюра» всего романа, была опубликована в 1849-м, а первые главы написаны летом 1857-го, то статус очерков как предтечи в особенности этого романа значительно возрастает. Но и замысел «Обрыва» в 1849 году позволяет видеть в очерках о Поджабрине ту основу, которая весьма важна для формирования индивидуальной мифологии Гончарова, его ироничной повествовательной манеры, для типологии его героев и показанного в романах образа рассказчика, наделенного необычной ролью наблюдателя. Несомненна и связь сюжетных линий, ситуаций, образа главного героя очерков с тремя романами писателя, причем она отлична от той, которая определена выводами о разработке в очерках «пошлого варианта конфликта» и внимании писателя к герою с «несложным» духовным миром.
В связи с фактами творческой биографии Гончарова представляется неоспоримым то, что осуществленная им вторая публикация очерков «Иван Савич Поджабрин» была вызвана необходимостью осветить историю художественного осмысления необычного персонажа в контексте современных писателю литературных тенденций. С образом героя очерков соотносимы явившиеся вскоре столь же многоплановые и нередко показываемые с иронией, но во многом более масштабные образы Александра Адуева, Ильи Ильича Обломова, Бориса Райского. Важен и образ повествователя или, по определению Гончарова, «наблюдателя», присутствующий в его творениях.
Несмотря на то, что очерки позже воспринимались автором как явление переходное в его творческой эволюции и не были включены им в собрание сочинений, они, несомненно, должны быть осмыслены как выразившие быстрый творческий рост молодого писателя.
Действительно, полнота восприятия новых тенденций русской очерковой литературы, и в частности ее «физиологизма», обнаруживает нахождение Гончарова в контексте современного ему литературного процесса. Писатель создает не очерк, но очерки, рассказывая о повседневной жизни героя. Эта своеобразная цикличность эпизодов произведения, не разделенного на части, также представляет его как композиционное целое, предшествующее роману. Герой очерков - чиновник среднего достатка, он живет на съемных квартирах, круг его общения и интересов выявляет его мелочность, он окружен многими предметами, объективирующими его существование. Он кутит с графом, бароном и князем, но фамилии героев намеренно снижены: первый из них Коркин, второй Кизель, третий Дудкин. Позже он знакомится с баронессой Цейх (в переводе с немецкого - «материя», «вещь», «штука») и ее друзьями графом Петушевским, князем Поскокиным, слышит о графах Лужине, Судкове. Такое расподобление социального статуса героев их фамилией - этих «наших» Поджабрина и людей «высшего» света - будет применено и в романе об Обломове. Гости Ильи Ильича также расподоблены их наименованием: они не обладают уже самым существенным в человеке. Обломов своими резюме по поводу каждого из них подтверждает, что перед ним предстали именно Волков, Судьбинский, Пенкин. Поджабрин же реализуется как обладатель своей фамилии, когда, подобно гоголевскому Подколесину, едва не попадает в расставленные для него сети брака. В унисон приемам современного писателю очерка он показан в разговорах со слугой и дворниками, и в них, как и в образах других его собеседников, представлен также Петербург социальных низов. Впрочем, странным образом не физиологизм как таковой, но именно объективность ситуаций, диалогов и их участников увлекает и рассказчика, и читателя.
Присутствуя в повествовании, указывая на это определением героя «мой приятель», частыми курсивами в рассказе о нем, в его речи, в речи персонажей («это он называл серьезными занятиями», «это называлось кутить», «последнее значило… жуировать жизнию»), повторяя многочисленные произнесения героем слова «жуировать» (также нередко выделенное), придавая этому глаголу лейтмотивное звучание - всем этим рассказывающий являет комедийность ситуаций, имеющих двоякую характеристику. Они водевильны и фарсовы, с точки зрения стороннего наблюдателя, но в то же время напряженно-драматичны, с точки зрения участвующих в них персонажей, которые после все проясняющего для них сдвига в сторону проявления комичности никогда не смеются. Это усиливает эффект комического, создаваемый рассказчиком. Той же цели служит самоцитата: в речи Авдея есть напоминание о ранней повести Гончарова: «Экая лихая болесть, прости господи, знатная барыня!» [5, с. 144].
Обилие приемов создания юмористических ситуаций: контрасты, сравнения, соотнесения с узнаваемыми героями, тут же травестированными, как травестированы и известные сюжетные ситуации произведений Гоголя, Пушкина, Гете, Гофмана, Карамзина [8, с. 23], выявления смешного в поведении и пристрастиях героя и окружающих его персонажей - все это не делает, однако, рассказ о Поджабрине комикованием. Авторское умение от улыбки возвратиться к серьезности, по-прежнему сохраняющей комический оттенок, например, в сценах поиска дворника или попыток его пробуждения, - сообщает необычный колорит повествованию, которое, действительно, часто перестает быть тем, что напоминало бы «физиологический очерк».
Гончаров как автор очерков о Поджабрине обретает способность показать ментальные и одновременно архетипические особенности персонажей, например, их погружения в состояния, тождественным тем, в коих пребывают олимпийские божества. Таковым выступает здесь, прежде всего, сон: в него впадает даже дворник новой квартиры. Но такова и предрасположенность главного героя к жуированию, выраженная в беспокойном поиске все новых объектов увлечений, но в финале вновь приводящая к зевоте, скуке и засыпанию. Называя свое времяпрепровождение «жуированием», Поджабрин утверждает его неоднократными ссылками на философов. «Эпикурейство» героя столь же всеохватно в его представлении, как непреложно существование античного божества со всеми внешними атрибутами его жизни и проявлением определенной стороны его божественной сути. Для Гончарова-романтика художественная составляющая древних мифологий актуальна. Так, героиня его ранней повести «Счастливая ошибка», наделенная именем Елена, видит изображения древних божеств, и Амур благосклонен к ней, способной испытывать чувство любви. И мировосприятие неуемного в своем жуировании героя, вскоре после достижения цели впадающего в сон, тождественно мифологическому мироощущению и обнаруживает особую природу очерков Гончарова, формирующих и представляющих его индивидуальную мифологию.