Мысли о невозможном и невозможные мысли
Выше был приведен ряд соображений в пользу нормативного характера семантической корректности. Однако тщательный анализ концепции столь важного в этом контексте мыслителя, как Фреге, может пролить свет на дескриптивный аспект этого понятия.
Как уже отмечалось, Фреге подчеркивает, что бессмысленны не те выражения, логическая структура которых приводит к противоречию, а те, логическая структура которых не приводит ни к какому определенному значению. С логико-математической точки зрения для него бессмысленны те выражения, в которых аргументом функции становится объект вне ее области определения, в силу чего с ним невозможно сопоставить какое-либо ее значение. Применение этого подхода в формализованных языках не вызывает вопросов. Однако если он применяется к выражениям естественного языка, то для такой трактовки их логической структуры уже должны иметься основания, лежащие вне формализма. Выполняется ли это условие в тех случаях, о которых идет речь у Фреге?
Рассмотрим высказывание «Существует Юлий Цезарь», приводимое Фреге как пример бессмыслицы. Его объяснение можно эксплицировать следующим образом: слово существует обозначает свойство понятия, т.е. представляет собой предикат второго порядка - функцию, область определения которой составляют понятия, а область значений - истинностные значения. Имя Юлий Цезарь - обозначение предмета. Поскольку данный аргумент не входит в область определения этой функции, то, примененная к нему, она не может выдать никакого значения.
Однако квалификация высказывания «Существует Юлий Цезарь» как бессмысленного на первый взгляд совершенно не поддерживается нашей интуицией. Тем не менее более тщательный анализ дает основания считать, что теория Фреге согласуется с ней. Дело в том, что, рассматривая высказывание «Существует Юлий Цезарь» как осмысленное, мы воспринимаем его как эллиптическую форму некоторого другого высказывания (допустим, «Существует человек по имени Юлий Цезарь»). Фреге отмечает, что в такой трактовке высказывание осмысленно, однако имеет иную логическую форму: здесь предикат второго порядка применяется к предикату первого порядка, что вполне законно. Бессмысленным он называет лишь высказывание «Существует Юлий Цезарь» в его буквальном прочтении, однако воспринять его в таком ключе нам трудно. Это проще сделать с высказыванием, в котором фигурирует предмет другого рода - какое-либо число, например: «Существует число 2». Оно действительно производит впечатление бессмысленного, поскольку сообщает о существовании предмета, который и так дан как существующий любому, кто понимает само выражение число 2. Утверждение о существовании предмета вряд ли уместно, если он с очевидностью явлен как таковой.
Таким образом, фрегевский критерий бессмысленности формален: он фиксирует возможную структуру мысли в терминах предмет, понятие первого порядка, понятие второго порядка (как известно, Фреге трактует мысль как объективную данность, которая не творится, а открывается индивидуальным сознанием, однако этот аспект здесь не столь важен). В работах же Рассела и Карнапа понятие бессмысленности приобретает более конкретное содержание, по всей видимости отсылая к устройству мира. Об этом говорит само представление об идеальном языке у Карнапа, ведь критерии его отграничения от языков несовершенных, очевидно, должны быть вне- языковыми. Однако ясны ли эти критерии? Для ответа на данный вопрос рассмотрим классический пример Карнапа.
Поясняя свою оценку высказывания «Цезарь есть простое число» как бессмысленного, Карнап пишет: «Быть “простым числом” - это свойство чисел; по отношению к личности это свойство не может ни приписываться, ни оспариваться»Карнап Р. Преодоление метафизики логическим анализом языка. С. 76.. Однако где проходит граница, отделяющая свойства, которые могут приписываться Цезарю, от тех, для которых это невозможно?
Вероятно, подход Карнапа можно эксплицировать следующим образом: ложное высказывание описывает такое положение дел, которое не имеет места, но в принципе возможно, а бессмысленное высказывание не описывает никакого возможного положения дел. Эту мысль можно выразить также с помощью понятия возможный мир: ложны те высказывания, которым не соответствует положение дел в актуальном мире, но соответствует положение дел хотя бы в одном возможном мире; бессмысленны - те, которым не соответствует положение дел ни в одном возможном мире.
Однако эта формулировка вполне может быть понята как семантическая характеристика тождественно-ложных высказываний, что возвращает нас к вопросу о разграничении бессмыслицы и противоречия. Если мы желаем сохранить их различение, то, вероятно, это можно сделать за счет следующего допущения: противоречивость высказывания обусловливается свойствами языка (например, аналитическими противоречиями, возникающими при использовании его словаря), а бессмысленность - границами множества возможных миров.
Адекватность этого допущения подтверждается приведенным выше примером Луо и Хацикириакидиса (подход которых типологически схож с подходом Карнапа): упоминаемый в нем ходячий бутерброд с ветчиной может быть персонажем фантастического произведения, и если включить фантастические миры в состав множества возможных миров, то высказывание «Бутерброд с ветчиной ходит» окажется соответствующим положению дел в одном из них.
Однако этот критерий бессмысленности основывается на конкретных эпистемических факторах - нашей готовности допустить или способности представить некоторые возможные миры. С учетом этого идею Карнапа о языке, в котором семантическая и синтаксическая корректность совпадут, вряд ли можно понимать иначе, чем как призыв зафиксировать в синтаксисе определенное состояние нашего знания о реальности (хотя претендует она, по всей видимости, на выявление общей структуры возможного знания).
Такой характер подхода Карнапа становится очевиден, если учесть, что знание об употреблении языковых выражений также является знанием о реальности. Рассматривая его пример в этом свете, можно заметить, что Цезарь - это имя собственное, за которым, в принципе, может стоять любой предмет (в том числе простое число).
Это дает повод обратиться к теориям, где провал истинностного значения получает не семантическую трактовку, отсылающую к систематическим отношениям между языком и реальностью, а, скорее, трактовку прагматическую, в которой акцент делается на соотношении высказывания с конкретным внеязыковым контекстом. Подобный подход предлагает П. Стросон в заочной дискуссии с Расселом об истинностном значении высказываний с пустыми референциальными выражениями (таких как «Нынешний король Франции лыс»). Как известно, теория дескрипций Рассела позволяет трактовать подобные высказывания как ложные благодаря тому, что пустое референциальное выражение рассматривается как входящее в высказывание с экзистенциальной квантификацией. Стросон в статье «О референции» критикует подход Рассела, утверждая, что необходимым условием для истинностной оценки высказываний является непустота референциальных выражений, а если это условие не выполняется, то высказывание нельзя квалифицировать ни как истинное, ни как ложное См.: Strawson P. On Referring. P. 320-344.. По его мысли, участники нормальной коммуникативной ситуации придерживаются пресуппозиции (допущения) о соблюдении этого условия. В более поздней статье «Идентифицирующая референция и истинностные значения» См.: Strawson P. Identifying Reference and Truth-Values. P. 96-118. Стросон представляет проблему более сложной. Во-первых, он указывает на то, что подобные высказывания могут трактоваться и как не обладающие истинностным значением, и как ложные в зависимости от аспекта их рассмотрения. Во-вторых, он выделяет различные типы высказываний с пустыми референциальными выражениями и связывает их истинностную оценку с тематической структурой высказывания (согласно его теории, провал истинностного значения возникает, если пустое референциальное выражение является темой высказывания; если же оно фигурирует в той части, где что-то сообщается о теме, то высказывание оценивается как ложное). В-третьих, он констатирует зависимость истинностной оценки от такого контекстуального фактора, как знания агента коммуникации.
Это позволяет сформулировать прагматический критерий осмысленности высказываний, на первый взгляд кардинально расходящийся с рассмотренными выше семантическими требованиями. Согласно последним, высказывание обладает смыслом тогда и только тогда, когда оно правильно построено с семантической точки зрения, т.е. когда приемлемы фигурирующие в нем значения и конфигурация их объединения. Прагматический же критерий можно выразить так: высказывание имеет смысл тогда и только тогда, когда его употребление оказывается релевантным (уместным, продуктивным) в рамках дискурсивного и внеязыкового контекста.
Однако можно ли найти перспективу, в которой оба понимания совместимы? На мой взгляд - да, и обозначить ее можно так: для агента речевой деятельности обладают смыслом те и только те высказывания, которые способны привести к обновлению его знаний.
Для пояснения и подтверждения этого подхода стоит показать его совместимость с теорией Фреге, рассмотренной выше. В этой перспективе она прочитывается следующим образом: применение предиката второго порядка существует к имени предмета бессмысленно, поскольку обозначение предмета именем уже предполагает его данность как существующего; получаемое таким образом высказывание не несет обновления знаний, являясь тривиально истинным. С учетом этого подразумеваемые Фреге принципы правильного построения высказывания уместно трактовать как отражение универсальной структуры любой конкретной ситуации познания. Одним из основных возможных факторов непродуктивности высказывания является тривиальность, которая может представлять собой как тривиальную истинность (включая тавтологичность), так и тривиальную ложность (включая противоречивость). Еще один возможный фактор - отсутствие контекста, необходимого для продуктивного использования высказывания, например невыполнение пресуппозиции.
Намечая линии дальнейшей разработки этого подхода, стоит обратить внимание на соотношение тривиальности с тавтологичностью/противоречи- востью. Здесь возникают следующие вопросы: 1) являются ли любые тавтологические или противоречивые высказывания тривиальными? 2) существуют ли другие виды тривиальности? Вероятно, на второй вопрос следует ответить утвердительно: истина может быть банальной, не будучи тавтологичной. На первый же вопрос следует дать отрицательный ответ, подкрепив его следующим примером: сложная математическая тавтология может не осознаваться нами в качестве таковой без специального исследования, и ее утверждение отнюдь не будет тривиальным. Однако как теоретически обосновать этот ответ?
Такое обоснование может быть дано за счет выделения в высказывании дополнительного структурного уровня, фиксирующего вхождение его компонентов в диахронические структуры развертывания дискурса и расширения знаний. Наиболее простым аспектом этого можно считать тема-ре- матическую структуру дискурса. Существует традиционный способ употребления слова «логический», при котором оно указывает именно на эти отношения (например, тему и рему можно называть логическими подлежащим и сказуемым в противовес грамматическим). Однако стандартное современное понимание логического, очевидно, отсылает к чему-то иному: например, к поведению истинностно-функциональных операторов, в силу которого отдельно взятое молекулярное высказывание может оказываться тавтологией или противоречием.
Думается, что фрегевское понимание семантической корректности исходно относится именно к первой из ипостасей логического. Так, присоединение квантора существования к имени предмета оказывается бессмысленным именно в силу дискурсивно-познавательной тавтологичности. Семантическую корректность в таком понимании можно рассматривать как дескриптивную характеристику дискурса Возможно, именно в этом смысле Фреге считает нелогичное мышление «родом безумия». Это дает основание по-новому осмыслить проблему нормативности логики у Фреге, однако данная задача выходит за рамки настоящей статьи. См. по этому поводу: Драгали- на-Черная Е.Г. Неформальные заметки о логической форме. СПб., 2015. С. 129-131.. При этом данная характеристика в определенном смысле носит формальный характер, относясь к структуре дискурса, а не к его конкретному содержанию.
Понятия «тавтология» и «противоречие» выступают в этих двух пониманиях логического в совершенно разных ипостасях. В логике дискурса и расширения знания они трактуются негативно: и противоречие, и тавтология (порочный круг) лишают смысла процесс аргументации и научного обоснования. При этом о тавтологии можно говорить как о дискурсивном противоречии: в нормальном дискурсе рематический компонент высказывания не может совпадать с темой, и если это происходит, то возникает дискурсивно противоречивая ситуация. В математической логике же тавтология и противоречие являются тем местом, где «логика работает». Объяснить последнее обстоятельство можно, допустив, что в математике построение языка, в котором истины оказываются тавтологиями, - это часть и результат процесса познания, а не его предусловие.