Думается, что столь существенное расхождение в фундаментальных принципах проектов схожей направленности вряд ли может быть разрешено их собственными теоретическими средствами. Оно является весомым доводом в пользу необходимости рефлексии над самим понятием семантической корректности, которую следует осуществлять с учетом его генезиса.
Как уже упоминалось, понятие семантической корректности сегодня фигурирует и в экспериментальных исследованиях. Примером могут служить известные эксперименты в сфере нейролингвистики, в которых посредством электроэнцефалографии исследовалось воздействие на мозг реципиентов синтаксически корректных, но необычных по семантике фраз; семантическая необычность при этом ранжировалась на слабую («Он сделал глоток из водопада») и сильную («Он сделал глоток из радиопередатчика») Kutas M., Hillyard S. Reading Senseless Sentences: Brain Potentials Reflect Semantic Incongruity // Science. New Series. 1980. Vol. 207. No. 4427. P. 203-205; Yamada Y., Neville H. J. An ERP Study of Syntactic Processing in English and Nonsense Sentences // Brain Research. 2007. Vol. 1130. P. 167-180.. Согласно опубликованным результатам, семантические отклонения вызывают у реципиентов явления в головном мозге, фиксируемые как свя - занный с событиями потенциал N-400, и эта реакция варьируется по силе в зависимости от степени отклонений. Еще один пример - использование дихотомии осмысленно/бессмысленно в современных экспериментальных исследованиях болезни Альцгеймера Cusimano Ch. Language and Neurology: Alzheimer's Disease. Hoboken, 2021. P. 55-56.. Существуют также работы, направленные на интеграцию теоретико-типовых подходов в формальной семантике с понятиями нейронауки Cooper R. Representing Types as Neural Events // Journal of Logic, Language and Information. 2019. Vol. 28. P. 131-155.. Однако оценка дизайна когнитивных экспериментов и способ интерпретации их результатов существенно зависят от теоретического понимания семантической корректности.
Настоящая работа направлена на прояснение следующих вопросов, некоторые из которых недостаточно проанализированы в предшествующей литературе, а некоторые даже не поставлены:
1. Является понятие семантической корректности дескриптивным или нормативным?
2. Существует ли строгий критерий отграничения бессмысленных предложений от других синтаксически корректных, но не истинных предложений естественного языка (противоречивых и просто ложных)?
3. Какую роль в критериях семантической корректности играют представления о сочетаемости онтологических категорий, принимаемые субъектом речевой деятельности (или исследователем)?
Необходимо пояснить дистинкцию, о которой идет речь в первом вопросе. Если это понятие нормативно, то оно подразумевает существование абстрактных общезначимых ориентиров, теоретически в полной мере воплощаемых идеальным агентом речевой деятельности, но необязательно воплощаемых или даже осознаваемых реальными агентами. Если же это дескриптивное понятие, то оно указывает на некоторую оценку, интуитивно применяемую к языковым выражениям любыми (или типичными) конкретными агентами языковой деятельности, хотя и необязательно одинаково.
Как станет ясно далее, ответы на поставленные вопросы взаимосвязаны.
Семантическая корректность и научная рациональность
Исследование сформулированных вопросов стоит начать с генезиса понятия семантической корректности. Как будет показано ниже, он весьма тесно связан с определенными концепциями научной рациональности. Под концепциями научной рациональности здесь подразумеваются комплексы методологических ориентиров и норм, которые предлагает некоторая эпистемологическая программа. Генетическая связь между концепциями научной рациональности и понятием семантической корректности служит весомым аргументом в пользу сугубо нормативного характера последнего; однако с окончательными выводами лучше не торопиться. Представленный в этом параграфе анализ позволит заострить внимание на важных нюансах трактовок семантической корректности в логико-философской литературе и показать гетерогенность их оснований.
Тезис о необходимости правильной организации (или, скорее, реорганизации) языка формулируется на заре Нового времени и связан с характерными тенденциями в философии этого периода. Фрэнсис Бэкон указывает на неправильное устройство и употребление языка как на один из факторов, препятствующих познанию мира: «Большая же часть слов имеет своим источником обычное мнение и разделяет вещи по линиям, наиболее очевидным для разума толпы. Когда же более острый разум и более прилежное наблюдение хотят пересмотреть эти линии, чтобы они более соответствовали природе, слова становятся помехой» Бэкон Ф. Сочинения: в 2 т. Т. 2. М., 1972. С. 25-26..
Требование Бэкона исправить эту ситуацию можно на современном языке назвать требованием семантической корректности терминов. Оно отличается от более традиционных критериев использования языка, таких как риторическая сила или логическая правильность, понятая как формальная корректность вывода. О последней Бэкон пишет: «Силлогизмы состоят из предложений, предложения из слов, а слова суть знаки понятий. Поэтому если сами понятия... спутаны и необдуманно отвлечены от вещей, то нет ничего прочного в том, что построено на них» Там же. С. 14..
Эти высказывания Бэкона можно считать одной из ранних манифестаций идеи идеального языка, которая становится актуальной именно в контексте философии эмпиризма, утверждающей приоритет опыта над понятиями и словами. Еще одной необходимой предпосылкой является реалистическая трактовка опыта: в природе есть «разделительные линии»; они доступны в опыте, и язык в идеале должен их воспроизводить; однако человеческое восприятие и знание не (всегда) является достаточно тонким для того, чтобы их различить; обыденный язык устроен согласно грубому восприятию среднего человека («толпы») и поэтому искажает реальность.
В начале XX в. на первый план выдвигается проблема семантической корректности предложения как целого. Один из наиболее заметных мотивов в логико-философской литературе этого периода - разграничение осмысленных предложений, которые могут быть истинными или ложными, и бессмысленных предложений (или псевдопредложений), не способных ни к тому ни к другому. Это можно связать, во-первых, с утверждением семантических концепций, основанных на схеме функтор/аргумент, а во-вторых - с актуальнейшей для этого периода проблемой логико-математических антиномий.
Момент этого перехода представлен в творчестве Фреге. В его ранних работах мы находим рассуждения вполне в духе Бэкона о том, что нужно избавить мышление от искажений, вносимых в него обычным языком; свое исчисление понятий он рассматривает как средство для этой цели Фреге Г. Логика и логическая семантика: сборник трудов. М., 2000. С. 67.. Один из его методологических принципов - «заповедь научной строгости»: «...принимать меры к тому, чтобы никогда ни одно выражение не оставалось без значения, чтобы никогда нельзя было. оперировать с пустыми знаками, полагая, что мы имеем дело с предметами» Там же. С. 223-224.. Из этого принципа для него вытекает требование «четкой отграниченности» понятий: для любого предмета и любого понятия первого порядка должно быть определено, подпадает этот предмет под это понятие или нет. Однако Фреге разграничивает понятия различных порядков как функции с разными областями определения, находящимися в иерархии: к предметам применимы понятия первого порядка, а к тем - понятия второго порядка. Попытка же подвести предмет под понятие второго порядка, по его мысли, приводит к логической ошибке: например, она возникает в высказывании «Цезарь существует», если понимать его буквально (см. ниже). Таким образом, Фреге полагает, что некоторые сочетания значимых выражений, кажущиеся приемлемыми в естественном языке, являются бессмысленными логически - по крайней мере, в определенном их прочтении. Тем самым он обозначает контуры теоретико-типовой семантики, хотя его семантическая концепция основывается на представлении о едином предметном универсуме.
По всей видимости, именно Фреге учреждает специальное логико-семантическое употребление слов «смысл» и «бессмысленность», отграничивая его от обыденного. Он пишет: «Что два больше трех - это ложь, но не бессмыслица. Легко или трудно усмотреть ложность некоторой мысли - это для логика ничего не меняет» Фреге Г. Логика и логическая семантика: сборник трудов. С. 362.. Он отказывается считать бессмысленными и противоречивые выражения, делая следующее замечание: «...общее имя может... быть незначащим, каковым является “круглый квадрат”. Но Шредер называет такое имя бессмысленным <...> Это отношение к предмету. несущественное» Там же. С. 251-252.. Критерий осмысленности, по Фреге, состоит в другом - в определенности перехода от знака к смыслу и от смысла к значению:
.то, что. высказывается о понятии, никак не может быть высказано о предмете; ибо собственное имя никогда не может быть выражением, обозначающим предикат, хотя оно может быть его частью. <.> Предложение «существует Юлий Цезарь» не истинно и не ложно, оно не имеет смысла Там же. С. 259..
Важно отметить, что под бессмысленностью Фреге подразумевает не какие-либо категориальные ошибки содержательного характера, а, скорее, нарушение сочетаемости на уровне логической синтактики языка.
Теория типов в явном виде формулируется Расселом в связи с известной антиномией, обнаруженной им в концепции самого Фреге. Стремясь к ее разрешению, Рассел предлагает считать антиномические высказывания бессмысленными, подразумевая под этим наличие в них категориальной ошибки - некорректного сочетания семантических типов См.: Russell B. Mathematical Logic as Based on the Theory of Types // American Journal of Mathematics. 1908. Vol. 30. No. 3. P. 222-262.. В дальнейшем он под влиянием Витгенштейна придает этой теме философскую направленность, утверждая, что высказывание имеет смысл лишь в том случае, если его структура соответствует возможной структуре факта См.: Russell B. The Philosophy of Logical Atomism. L.; N.Y., 2010..
Таким образом, понятие семантической корректности от Ф. Бэкона до Фреге и Рассела выступало как вторичное по отношению к принимаемым этими философами ориентирам научной рациональности. В ряде последующих эпистемологических программ ХХ в. происходит примечательный поворот: в них, напротив, разграничение осмысленных и бессмысленных высказываний становится критерием демаркации научного дискурса. Это явным образом декларируется в логическом эмпиризме Венского кружка Что касается критического рационализма К. Поппера, то в его основном принципе - считать научными лишь те высказывания, которые принципиально фальсифицируемы,
т.е. могут предстать истинными или ложными в свете фактов, - содержится определенная аналогия с разграничением осмысленных (истинных или ложных) и бессмысленных (ни истинных, ни ложных) высказываний; правда, в подходе Поппера не делается акцент на языковых свойствах теорий..
Манифестом данного подхода является работа Р. Карнапа «Преодоление метафизики логическим анализом языка», где разграничиваются два вида некорректного употребления выражений естественного языка: 1) синтаксическая, или синтактико-семантическая, некорректность: «Цезарь есть и»; 2) чисто семантическая некорректность: «Цезарь есть простое число». В последней фразе Карнап усматривает категориальную ошибку. При этом он стремится свести семантическую некорректность к синтаксической, обращаясь к понятию идеального языка. По его мысли, бессмысленные высказывания могут казаться синтаксически правильными на естественном языке, однако предстали бы синтаксически неправильными после перевода на идеальный язык.
В работе Карнапа отчетливо прослеживается влияние Фреге, однако последний, очевидно, не согласился бы с трактовкой фразы «Цезарь есть простое число» как бессмысленной. Ведь, согласно приведенному выше его принципу, предмет (Цезарь) либо подпадает, либо не попадает под понятие первого порядка (простое число По Фреге, числа задаются предикатами второго порядка, выражающими равночислен- ность понятий, однако сами числа являются предметами. См.: Фреге Г. Логико-философские труды. Новосибирск, 2008. С. 193.); значит, эта фраза истинна или ложна, а не бессмысленна. Таким образом, хотя карнаповское понимание бессмысленности кажется продолжением фрегевского, в действительности оно несет его изменение.
Позиция Карнапа (как и Рассела) связана с тезисом о логическом несовершенстве естественных языков, в пользу которого он приводит ряд примеров. По мнению Е.В. Востриковой и П.С. Куслия, эти доводы неубедительны с точки зрения современной формальной семантики, поскольку для подобных случаев в ней предлагаются способы вполне стройного логического анализа; при этом авторы отмечают, что развитие формально-семантического подхода к естественным языкам во многом обязано программе, заявленной Карнапом Вострикова Е.В., Куслий П.С. Преодоление критических аргументов Карнапа против метафизики с помощью логического анализа естественного языка // Epistemology & Philosophy of Science / Эпистемология и философия науки. 2019. Т. 56. № 4. С. 80..
Это позволяет объяснить природу дискуссии о соотношении синтаксической и семантической корректности в естественных языках, которая ведется в формальной семантике. Она возникает из-за попытки трактовать нормативные принципы научной рациональности как законы естественного языка, обнаруживаемые в нем дескриптивно. Монтегю, отрицая утверждение Рассела и Карнапа о «нелогичности» естественного языка, тем не менее сохраняет сам способ постановки вопроса. Позиция, артикулируемая Хайм и Кратцер, означает отказ от прямого проецирования этих принципов на естественные языки. Современные семантики на основе богатой теории типов, напротив, основаны на еще более радикальном проведении этой линии.