Автор "Кроткой", с одной стороны, играет роль стенографа, фиксирующего сбивчивую, прерывистую речь полуобезумев- шего от горя героя. С другой - в тексте предисловия он отделяет себя от фигуры стенографа. Как бы подслушивающий ходящего и бормочущего героя-рассказчика молчаливый стенограф - это персонаж, сквозь призму восприятия которого проходят события и мысли, воссоздаваемые в речи Закладчика, и с помощью которого они заносятся на бумагу.
Как отмечал создатель первой стенографической системы в России М.И. Иванин (1801-1874), "стенография может следить за каждою мыслию, страстию и чувством, высказанными языком, ловить, так сказать, на полете каждое слово, каждое выражение" [Иванин: 20]. Именно поэтому благодаря введению предполагаемого стенографа изображение психологического процесса в "Кроткой" приняло иной характер, чем в других произведениях писателя - получился "едва ли не лучший образец внутреннего монолога во всем творчестве Достоевского" [Гроссман: 398]. С помощью стенографа автор хотел воспроизвести "кругозор" Закладчика "в его целом", создать "форму исповедального самовысказывания", дать "последнее слово о человеке, действительно адекватное ему" [Бахтин: 32]. Стенограф Достоевского призван ухватить мысль на лету, наиболее точно и быстро зафиксировать текучий и противоречивый внутренний процесс, происходящий в муже самоубийцы.
Писатель наделил своего героя-стенографа умением слушать, следить за связью предложений и за общим ходом мыслей рассказчика, умением вникнуть в самую суть того, о чем говорит Закладчик. Остальные характеристики профессиональных стенографистов он выделил в письме к племяннице С.А. Ивановой:
"Это искусство, в лучших представителях своих, требует даже очень большого и отчасти специального образования. <...> составлять отчеты серьозных заседаний для газет надо человеку очень образованному. Мало передать слово в слово, надо обработать потом литературно, передать дух, смысл, точное слово сказанного и записанного" (152, 255).
Таким образом, облекая речь Закладчика в письменную форму, стенограф осуществляет сложную интеллектуальную деятельность, подобную переводу текста с одного языка на другой.
Достоевский на собственном опыте хорошо знал особенности работы со стенографом. В начале совместной работы с Анной Григорьевной писатель с трудом мог откровенно передавать свои мысли и чувства и "диктовать малознакомому лицу", затем "начал привыкать к новому для него способу работы" [Достоевская: 116], и, в конце концов, работа без литературной сотрудницы стала для него невозможна 10. С появлением стенографистки его творческий процесс стал "диалогичным": она была его собеседником, к ней он обращал свою речь при диктовке, ее реакцией проверял свои сомнения, принимал решения, выслушав ее мнение:
"Закончив диктовать, муж всегда обращался ко мне с словами: "Ну, что ты скажешь, Анечка"" [Достоевская: 323].
""А вот я тебе прочту" - и прочел начало "Дневника".
-- "Не скучно ли, не есть ли тут повторение?" Я сказала, что совсем не скучно, но что, разумеется, есть многое старое. <.> Он остался очень доволен"11.
"Когда диктовал мне Ф<едор> М<ихайлович> смерть Ильюши, - вспоминала Анна Григорьевна, - я плакала. Он подбежал, схватил меня за руки да как крикнет: "Ты плачешь! Значит, хорошо. Думал было изменить, - теперь так оставлю"" [Ковригина: 583].
В отличие от Анны Григорьевны, стенограф "Кроткой" не дает никаких оценок поступкам и мыслям рассказчика и его жены, не выходит на диалог с Закладчиком. Стенограф - условный, невидимый, некий "внутренний" персонаж. Муж Кроткой ведет воображаемый диалог - с самим собой, с любимой женой, как если бы продолжалась еще ее жизнь, со слушателем-зрителем:
"Господа, я далеко не литератор, и вы это видите..." (11, 549);
"Постойте господа, я всю жизнь ненавидел эту кассу ссуд первый." (11, 553);
"Что ж такое, что перед образом молилась? Это не значит что перед смертью" (11, 574), но реальный собеседник ему не нужен. Это писатель оговаривает специально с помощью условного наклонения: "Если б мог подслушать его и всё записать за ним стенограф." (курсив мой. - И. А) (11, 548), а также вводя признание Закладчика: "А теперь опять пустые комнаты, опять я один" (11, 573). Буквальные записи мышления вслух смятенного и потрясенного человека, даже в слегка отредактированном от шероховатостей виде, раскрывают читателю духовную жизнь героя без покровов, во всей ее обнаженности. Собеседник или даже просто молчаливый свидетель монолога Закладчика этой искренности бы помешал, нарушил течение мыслей, ведущее героя к осознанию правды. Создается иллюзия полного невмешательства стенографа (и автора) в речь героя, сказовая форма, свободное течение мысли рассказчика - и, благодаря искусству Достоевского, читатель забывает о существовании воображаемого лица.
Из исповедального рассказа героя выясняется, что он, бывший офицер, занялся ростовщичеством и женился на сироте, спасая ее от верной гибели. Девушка не только не любила мужа, но и презирала его и род его занятий. Им была обдумана целая система испытания молодой жены, основу которой составляли не ссоры и не физическое насилие, а постоянное молчание:
"А я мастер молча говорить, я всю жизнь мою проговорил молча, и прожил сам с собою целые трагедии молча" (11, 556);
"Молча ходили и молча возвращались. <.> мы с самого начала принялись молчать <.> Сначала ведь ссор не было, а тоже молчание. <.> Правда, это я на молчание напер, а не она. <.> И всё пуще и пуще насмешливая складка. а я усиливаю молчание, а я усиливаю молчание" (11, 499).
Кроткая пыталась бунтовать против него, крайним проявлением ее бунта стала попытка убить мужа, приставив револьвер к его виску. Он планировал великодушно простить ее и тем самым "запрограммировать", обязать любить его, но эта программа потерпела крах. Фатальное непонимание между мужем и женой, их "одиночество вдвоем" привели к страшной трагедии. Со смертью Кроткой молчание, преобладавшее в супружеских отношениях, прорывается исповедальным монологом героя. Это ""живое", страдающее слово" [Михновец, 2008: 118] и записывает воображаемый стенограф.
Принцип воссоздания устной, сиюминутной речи героя, слегка обработанной стенографом, выдержан Достоевским последовательно. С самого начала монолога мужа перед телом жены читатель как бы врывается в мысли героя, слышит его задыхающийся голос, молчание, вскрики, заглушенные стоны, шаги из комнаты в комнату - как будто по какому-то "магическому кругу, в центре которого смерть" [Туниманов, 1999: 53]:
".Вот пока она здесь, - еще всё хорошо: подхожу и смотрю поминутно; а унесут завтра и - как же я останусь один? Она теперь в зале на столе, составили два ломберных, а гроб будет завтра, белый, белый гроденапль, а впрочем не про то. Я всё хожу и хочу себе уяснить это. Вот уже шесть часов как я хочу уяснить и всё не соберу в точку мыслей. Дело в том, что я всё хожу, хожу, хожу. Это вот как было. Я просто расскажу по порядку (Порядок!)" (11, 549).
Воображаемый стенограф профессионально ведет "рациональное письмо" (как еще называют стенографию) - тем самым на протяжении всего повествования Достоевский выдерживает четкую фиксацию страданий человека, не щадит читателя, доводя до экзистенциального ужаса: "Странная мысль: если бы можно было не хоронить?" (11, 574).
Приемы повествования, использованные Достоевским в "Кроткой", направлены на то, чтобы создать у читателя ощущение стенографического протокола. Речь героя противоречива, прерывиста, эмоционально насыщена (что выражено в печатном тексте рассказа обилием восклицательных и вопросительных предложений), полна повторений и молчащих пауз, графически обозначенных многочисленными многоточиями и тире. Большинство знаков тире в "Кроткой" - интонационные, не обусловленные синтаксическими правилами и расчленяющие фразу согласно ходу мысли: ".унесут завтра и - как же я останусь один?"; "Глаза у ней голубые, большие, задумчивые, но - как загорелись!"; "Но ни слова не выронила, взяла свои "остатки" и - вышла" (11, 549). С помощью лаконичных, отрывистых предложений, описывающих внешние действия героя в конкретный момент речи, синхронно передается его внутреннее состояние: "Я всё хожу и хочу себе уяснить это. <.> Дело в том, что я всё хожу, хожу, хожу." (11, 549); "Лучше бы спать лечь. Голова болит." (11, 554); "Не заснул. Да и где ж, стучит какой-то пульс в голове" (11, 555); "Я лег на диван, но не заснул." (11, 564); "Я хожу, я всё хожу" (11, 573).
По емкому определению М.М. Гиршмана, речь Закладчика - "напряженно-самоуясняющая" произошедшее [Гиршман: 173]. Ее зафиксировал фантастический стенограф в мельчайших подробностях и особенностях. Но стенографическая запись не способна передавать невербальное - взгляды, мимику, жесты. Вот что о силе взгляда в одном из своих произведений писал Стендаль, который еще до Достоевского, в 1840-е гг., экспериментировал с образом стенографа:
".взгляды, которыми они обменивались, были гораздо более интимны, чем их слова. Если бы какой-нибудь стенограф подслушал и записал их диалоги, в них можно было бы обнаружить одну лишь учтивость, между тем как взгляды их говорили о многих других вещах, и притом о таких, до которых было еще очень далеко"12.
Герой Достоевского молит и кричит, прося мертвую жену взглянуть на него и увидеть его душевные муки и любовь:
"О пусть всё, только пусть бы она открыла хоть раз глаза! На одно мгновение, только на одно! взглянула бы на меня, вот как давеча, когда стояла передо мной и давала клятву что будет верной женой! О, в одном бы взгляде всё поняла!" (11, 574).
Здесь автор выходит за границы стенографического протокола, оставляя за собой большее знание о невыразимом, чем дано его герою-стенографу.
Оригинальная "стенографическая" форма повествования в "Кроткой" позволила Достоевскому передать тот трудный путь, который проходит Закладчик, уясняя самому себе происшедшие события. Этот путь приводит героя "наконец к правде", что "неотразимо возвышает его ум и сердце" (11, 548). Намек на эту "правду" сформулирован в последней главке, где "наступает кульминация" и "личная трагедия сливается со вселенской" [Туниманов, 1999: 67]:
"Люди на земле одни - вот беда! "Есть ли в поле жив человек"? - кричит русский богатырь. Кричу и я, не богатырь, и никто не откликается. Говорят солнце живит вселенную. Взойдет солнце и - посмотрите на него, разве оно не мертвец? Всё мертво и всюду мертвецы. Одни только люди а кругом них молчание - вот земля! "Люди любите друг друга" - кто это сказал? чей это завет?" (11, 574).
Задавая риторические вопросы, Закладчик сознает свою полную жизненную катастрофу: "Стучит маятник бесчувственно, противно. Два часа ночи. Ботиночки ее стоят у кроватки, точно ждут ее... Нет, серьозно, когда ее завтра унесут, что ж я буду?" (11, 574).
Эти слова исчерпывают монолог героя. Ему нечего больше сказать - нечего и записывать воображаемому стенографу.
Примечания
1. Назарьева К.В. Письмо к Ф.М. Достоевскому. От 3 февраля 1877 г. // НИОР РГБ. Ф. 93.II.7.5. Л. 1 об.
2. Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч.: в 18 т. М.: Воскресенье, 2005. Т. 11. С. 82. Далее ссылки на это издание приводятся в тексте статьи с указанием тома, книги (нижний индекс) и страницы в круглых скобках.
3. Стасюлевичъ М. Нов'Ьйшіе успехи стенографіи // Журналъ Министерства народнаго просв'Ьщенія. 1863. Іюль. Часть CXIX. С. 30-34.
4. Достоевский Ф.М. Черновые рукописи к "Дневнику Писателя" за 1876 г. // НИОР РГБ. Ф. 93.І.2.10. Л. 35.
5. Гюго В. Посл'Ьдній день приговореннаго къ смерти (Изъ Виктора Гюго) // Св'Ьточъ. 1860. № 3. С. 79-166 [Электронный ресурс]. URL: http://philolog.petrsu.ru/mdost/texts/translit/posledn/htm/posledn.htm
6. Там же. С. 90.
7. Там же. С. 90-91.
8. Там же. С. 166.
9. Там же.
10. Для сравнения: Л.Н. Толстой, пользовавшийся услугами стенографа Н.Н. Гусева при диктовке писем, никогда не применял этот метод при создании художественных произведений, признаваясь: "...совестно как-то... Когда пишешь художественное, то это наброски, которые только для того, чтобы себе напомнить то чувство, с которым пишу. Другому передавать как-то совестно. Набрасываешь для себя". См.: Гусев Н.Н. Два года с Л.Н. Толстым (Дневник 10 апреля - 14 июня 1909 г.) [Электронный ресурс]. URL: http:// tolstoy-lit.ru/tolstoy/bio/ gusev-dva-goda/10-aprelya-14-iyulya-1909.htm (25.12.2017).
11. Достоевская А.Г. Записная тетрадь (1881) // РО ИРЛИ. Ф. 100. № 30773. Л. 91 об. Опубликовано: [Орнатская].
12. Стендаль (Мари-Анри Бейль). Федер, или денежный муж / перев. Д.Г. Лившиц // Стендаль. Собр. соч.: в 15 т. М.: Правда, 1959. Т. 5 [Электронный ресурс]. URL: http://henri-beyle.ru/books/item/f00/s00/ z0000004/st015.shtml (25.12.2017).
Список литературы
1. Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского. - М.: Сов. писатель, 1963. - 363 с.
2. Бекедин П.В. Повесть "Кроткая" (К истолкованию образа мертвого солнца) // Достоевский: Материалы и исследования. - Л.: Наука, 1987. - Т. 7. - С. 102-124.
3. Виноградов В.В. Достоевский и Лесков (70-е годы XIX века) // Русская литература. - 1961. - № 2. - С. 65-94.
4. Гиршман М.М. Ритм художественной прозы. - М.: Сов. писатель, 1982. - 366 с.
5. Гроссман Л.П. Достоевский - художник // Творчество Ф.М. Достоевского. - М.: Изд-во Акад. наук СССР, 1959. - С. 330-416.
6. Достоевская А.Г. Воспоминания. 1846-1917 / вступ. ст., подгот. текста, примеч. И.С. Андриановой и Б.Н. Тихомирова. - Москва: Бослен, 2015. - 768 с.
7. Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч.: в 18 т. - М.: Воскресенье, 2004. - Т. 11. - 800 с.
8. Ершов Н.А. Обзор русских стенографических (История, критика и литература новой стенографии). - СПб.: Ред. журн. "Педагогический музей", 1880. - [2], II, 144, [2], 14 с.
9. Жолковский А. "Кроткая": время - деньги - авторство // Октябрь. - 2013. - № 5 [Электронный ресурс]. - URL: http://magazines.russ.ru/ octoberZ2013Z5Zz21.html (14.01.2017).