Российский государственный педагогический университет им. А.И. Герцена
Кафедра социологии и религиоведения
Образ обновленчества и обновленцев в русской литературе 1920-х гг.
Головушкин Дмитрий Александрович
кандидат исторических наук
Россия, г. Санкт-Петербург
Аннотация
Обновленчество - одно из сложнейших и противоречивых явлений в истории русского православия первой половины XX века, которое еще остается не до конца осмысленным и понятым. Его организационное и идейное формирование и развитие происходило в различных культурно-исторических условиях, под влиянием различных религиозно-философских идей и концепций, что естественно сказалось на многогранности данного феномена и вариативности его оценок. Заметную роль в этом играет и тот факт, что, будучи внутрицерковной оппозицией, обновленчество в 1920-е гг. оказалось втянутым в решение острых идеологических и внутрицерковных конфликтов, вследствие чего, как предмет исследования, испытало на себе серьезные вызовы и издержки идеологизации и мифологизации. В значительной степени их преодолению способствует контекстуальный анализ. Образ обновленчества и его лидеров, который рисуется русской литературой 1920-х гг. позволяет воссоздать их объективный портрет. Обращение к произведениям И. Ильфа и Е. Петрова, О.Д. Форш, С.А. Есенина, помогает увидеть колорит исторической эпохи, в котором развивалось обновленческое движение 1920-х гг., его внутреннюю неоднородность и противоречивость, а также восприятие обществом обновленчества и обновленческой церкви.
Ключевые слова: русская литература, "Живая церковь", обновленческий раскол, обновленческая церковь, православное обновленчество, Русская православная церковь, И. Ильф, Е. Петров, О. Форш, С. Есенин
Renovationism is one of the most complex and contradictory phenomena in the Russian Orthodoxy of the 1st half of the XX century which still remains not entirely comprehended and understood. Its organizational and ideological formation and development took place under various cultural and historical conditions and under the influence of various religious and philosophical ideas and concepts that naturally affected versatility of this phenomenon and diversity of its appraisal. A visible role here is also played by the fact that, being the intra-church opposition, the Renovationism in the 1920th was involved in the resolution of sharp ideological and intra-church conflicts, having been influenced by challenges and drawbacks of ideologization and mythologization. Their overcoming is substantially contributed to the contextual analysis. The image of the Renovationism and its leaders as it was depicted in the Russian literature of the 1920th allows to create their objective portrait. Addressing to the works of Ilya Ilf, Evgeny Petrov, Olga Forsh and Sergey Yesenin helps to understand the flavor of the historical era when the Renovationist movement of the 1920th developed as well as the Movement's internal heterogeneity and inconsistency and the way the society perceived the Renovationism and the Renovationist Church.
Keywords: Ilya Ilf, Russian Orthodox Church, Orthodox Renovationism, Renovationist Church, Renovationist Split, "Living Church", Russian literature, Olga Forsh, Sergei Yesenin, Evgeny Petrov
" - Господи, - сказала матушка, посягая на локоны отца Федора, - неужели, Феденька, ты к обновленцам перейти собрался?
Такому направлению разговора отец Федор обрадовался.
- А почему, мать, не перейти мне к обновленцам? А обновленцы что, не люди?
- Люди, конечно, люди, - согласилась матушка ядовито, - как же, по иллюзионам ходят, алименты платят…
- Ну, и я по иллюзионам буду бегать.
- Бегай, пожалуйста.
- И буду бегать" [7].
Эта история про перевоплощение отца Федора (персонаж знаменитого произведения И. Ильфа и Е. Петрова) стала уже давно хрестоматийной, а изречения самого батюшки, бросившегося на поиски сокровищ мадам Петуховой, крылатыми. Однако за всей этой сценой стоит не только сатирической образ священника, которого алчность заставила сбросить рясу, но события и явления, куда более сложные, масштабные и драматичные.
В 1920-е годы Русскую православную церковь потряс обновленческий раскол. Он стал свидетельством не только ее потребностей в глубоких догматических, канонических и литургических реформах, но и многовековых болезней русской церкви - сервилизма, карьеризма, стяжательства и бюрократизации. Оформление раскола произошло не без участия специальных государственных структур, которые использовали внутрицекрковные разногласия в своей антирелигиозной политике, вовлекая в этот конфликт людей, дискредитировавших саму обновленческую идею. Как следствие, в исследовательской литературе существуют совершенно противоположные оценки обновленчества советского периода. Они варьируются от его обвинений в "ереси модернизма", религиозной / церковной реакции и предательстве интересов русской церкви, до понимания данного феномена в качестве модификации религиозно-реформаторского движения, имевшего целью укрепление позиций православия и православной церкви в новых социально-политических и культурных условиях [1,3,8,11,12,13,17,18].
Этот разброс мнений говорит о том, что обновленчество советского периода это многоликое явление, в котором нашли соединение разнонаправленные элементы, конгломерат различных идей и людей, что было обусловлено чрезвычайной сложностью исторической эпохи, его непростым социальным и культурным контекстом. По этой причине, известный исследователь обновленческого движения 1920-х гг., А.Э. Краснов-Левитин, выделяет в нем четыре основные группы: "Первая - самая многочисленная - те самые батюшки требоисправители. Вторая - прохвосты, присоединившиеся к обновленчеству, в погоне за быстрой карьерой, спешившие воспользоваться свободой нравов, дозволенной обновленцам... Третья - идейные модернисты, искренне стремившиеся к обновлению церкви. Эти жили впроголодь, ютились в захудалых приходах, теснимые властями и своим духовным начальством и не признанные народом. Они почти все кончили в лагерях. Четвертая - идеологи обновленчества. Блестящие, талантливые честолюбивые люди, выплывшие на гребне революционной волны (так сказать, церковные Бонапарты)"[10, с. 118].
Этот факт не остался незамеченным и для русской литературы 1920-х гг., которая не только отразила, но и подчеркнула многие противоречивые, порочные, а зачастую и трагичные стороны этого феномена.
Значительное место проблеме обновленчества уделено в творчестве русской советской писательницы О.Д. Форш. Так в рассказе "Для базы", впервые опубликованном в 1924 году, она повествует о судьбе провинциального малограмотного дьякона по имени Мардарий, случайно оказавшегося в Москве, но мечта, которого оживлять жизнь "новым религиозным сознанием", привела его в лагерь обновленцев:
"Дьякон Мардарий в столице больше слыхал о том новом, что творилось в церковных кругах, но, как и в Дубовой Луке, это все были злые сплетни, а сам он еще приблизиться к делу не мог. Приход его был из "мертвых" (сторонники патриарха Тихона (Белавина) - Д. Г.), и батюшка в проповедях норовил завернуть про последние дни и печать Антихриста. Конечно, все это с указанием на далекое прошлое Византии и гонение императора - арианина.
Но преотлично все знали, где сия Византия и кто будет сей арианин. А управдом Сютников, между всем прочим, и богоспец, он проведал всю платформу живцов: и кому будут давать красные митры, и кто замечен в "сокрытии ценностей", и сколь много вдовых попов с разрешения ВЦУ (обновленческое Высшее Церковное Управление - Д.Г.) поженились.
Он же приносил живцовский [5] "журнал для всех" с подсчетом на полях, сколько раз упомянуто слово "экс-пло-а-та-ция", и прочие советские митинговые слова, вместо прежних слов божественных. А последний листок, богоспец Сютников вырезал и наклеил на твердый картон. Это было объявление о дешевой продаже плащаниц, подсвечников и хоругвий с плагиатным от гостиного двора выкриком, вроде рекламы крест на крест: "Все для церквей"!
Сютников, злорадно хихикая, берег этот листок для каких-то иных времен. А дьякону Мардарию одно любопытство: - самому поглядеть, удостовериться, точно ли живцы - антихристы? Прочтя как то раз о "совместном" выступлении, все дела неотложные бросил, в партикулярный свой костюмчик оделся, волосы шарфиком обвязал. - Хоть и модны "стрижи", а не всякому просто, поднять руки на волосы. Молитва над ними.
Тайком ускользнул на заседание Мардарий - и в самую точку попал. Главный один доказывал, как именно вышел в церкви раскол.
Мардарий не отрывался от главного. На эстраду перед несметным народом тот выбежал и стал говорить. Разве словами? Нет. Будто чирк - подожжет, и взовьется ракета и вокруг огнями цветно... А он им упасть не дает, еще и еще...
Сразу Мардарий не понял смысла слов, боялся понять. Все, о чем он сам при царе еще, не то что робко подумывал - куды не сумел бы! - А скорей все то, от чего больно бывало, и стыдно бывало, - вот про все это проповедник, как по самой умной книжке.
А войну то, войну как разделал! Пушки, чугунные неодушевленные орудия, говорит, святой водой окропляли, чтоб им без промаха бить людей.
И про все это таким ураганом, взметает вверх, в стороны руки, сверкают глаза, весь бледный, яростный...
- Божья гроза, - шепчет Мардарий, - божья гроза.
Как девушка, скромный дьякон вовлекся в вихрь проповедника и весь замер в одном: за что скажет, за то и помру.
А говорит проповедник слова: социализм, революция... примем гонение и смерть за новое религиозное сознание.
Мардарию вспоминается, как тогда в вагоне он взволновался от всего, что видел, и как потушил в себе новый интерес, не зная, смеет ли он, духовное лицо, сопричтись революции. Теперь он видит, что смеет и как это надо.
- Кто принадлежит к прогрессивному духовенству, кто знает что церкви нужен сдвиг? Идите к нам!
Трепещет и стыдится Мардарий: неужто он сам и есть прогрессивное духовенство, - ведь двух слов связать не умеет.
И хоть слышит сзади, не понимает насмешливых возгласов:
- При царе бы войну и корили!
- Задним числом дешевле стоит!..
А тот на эстраде рассказывал, как они, несколько человек, сделали церковный переворот, и теперь все в церкви по-новому. - В одной любви христовой и строительстве праведном...
Как только этот проповедник окончил, Мардарий других и слушать не стал, побежал домой.
Скрипит чуть подмерзший снежок, белая улица, и вдруг радость от нее, как от той белой дороги, когда с парнями ходил в Ордынок. Молодость воротилась и вознесла. Вот пусть бы сейчас все те разговоры, в вагоне. Сейчас сказал бы тем, профессорам соборным, и кавалеру и флотскому: я вам родня. Я, дьякон Мардарий из Дубовой Луки, тоже знаю, за что собственно мне помереть. Да, за новую, за живую церковь!
Тихо пробрался в свой коридор дьякон Мардарий, тихо отперся ключом. Не раздеваясь, взял со стола ножницы, и, сияя детскими веселыми глазами, отрезал целиком свою забранную в кулак косицу.
Дьяконица проснулась. Замученная, безброво и тупо смотрела на мужа. Потом она глянула вниз на половицу. На половице, свернувшись кольцом, как змея, чернела густая дьяконова волна.
- Остриг!.." [15, с. 251 - 254].
Итог Мардария, как и многих других, ему подобных, печален. Вместо исполнения заветной мечты "жить и помереть за Христову правду" он сталкивается с суровой реальностью раскола - с требованием "отбирать у духовных лиц подписку о признании ВЦУ" [15, с. 255]. Общая растерянность и семейные обстоятельства вынуждают его идти запевалом в трактир "Кафе Козерог", петь "Яблочко". В результате, как оказалось, он "ехал сюда, чтобы свой сан оправдать. А сан-то... сан - для базы" [15, с. 251].
В другом известном произведении О.Д. Форш "Живцы", описывается один из популярных в 1920-е годы диспутов о религии. Он почти бессюжетен, но очень реалистично передает бурную и напряженную атмосферу дискуссии, в которой участвуют представители различных конфессий, в том числе и лидеры обновленческой фракции.
"Любимый рабочий батюшка", который первый выходит на сцену - это никто иной как священник Александр Иванович Боярский - один из идеологов обновленческого движения советского периода, человек ярких дарований и наиболее авторитетнейший руководитель Петроградской церкви. Именно он олицетворяет собой образ "идейного модерниста", церковного деятеля, который "не мог нравиться безбожным властям" [14, с. 88].
"Какая древняя и какая новая, еще не бывшая, Русь!
Вспыхнула и засияла огромная люстра. Стало сразу проще, будто попало в газету, выдохлось...
Рабочий батюшка хвалит социализм:
- Наилучшая почва для развития истинной жизни во Христе, а потому РСФСР нам по пути.
И по пальцам обещает формы: открытие церковных врат, обряд пересмотрен, суеверия изъяты... И шепоты:
- Самого бога изымите, живцы-товарищи!
А на эстраде баптист. Рукой сверху вниз рубит:
- Признайте одно евангелие, и врата не только откроются, они падут на пол, иконы тоже падут на пол.
И встают и кричат:
- Сам пади на пол!
Вступается рабочий батюшка. Берет графин с водой, наливает в стакан.
- Живец фокус покажет, - злословят из "мертвых".
- Есть содержание, есть форма. Вода - религия, стакан - обряды.
И вдруг вспыхнул чем-то своим, древним, против сектанта:
- И сами-то вы не обошлись без формы"! [16, с. 533 - 534]
"Оратор-протоирей" - это Александр Иванович Введенский, другой не менее известный лидер обновленческой церкви 1920-х - 1940-х гг., выдающийся проповедник и христианский апологет, который после возведения в 1924 году в сан "митрополита Лондонского и всея Европы" стал именоваться "митрополитом-Апологетом-Благовестником". Однако А.И. Введенский и Русская православная церковь в эти годы испытаний разделили общую участь - трагедию раскола. "Как церковь была разделена на два непримиримых лагеря, так и в А.И. Введенском на протяжении всей его жизни боролись два человека. Судьба бунтаря и реформатора соединилась с судьбой человека, предавшего идеи обновления и вставшего на путь унизительных компромиссов" [2, с. 316 - 317]. О.Д. Форш, очень тонко удалось передать эту внутреннюю двойственность обновленческого деятеля, его трусость и авантюризм, в сочетании с искренней верой в идеи религиозного обновления и христианского социализма.