Графическая точность и изящество миниатюр соотнесены у Пушкина с поэтическим словом Боратынского и характерным для него утонченным остроумием. Именно такое остроумие оказывается на своем месте в светских гостиных, а из литературных родов, очевидно, в наибольшей степени свойственно лирике. При этом следует помнить, что лирика не находит этот утонченный язык в готовом виде в светских гостиных, но сама вырабатывает для них образец утонченности. И.В. Киреевский прекрасно говорит о поэзии Боратынского: “…Если бы идеал лучшего общества явился вдруг в какой-нибудь неизвестной нам столице, то в его избранном кругу не знали бы другого языка” [8, 70]. Вот почему литературные эпохи, в которые господствует лирическая поэзия, как правило, отличаются торжеством вкуса и по их завершении получают названия золотого или серебряного века.
Такая живопись слишком мала для сцены и такие остроты слишком глубоки и слишком изящны для театра. Шутки, над которыми обычная театральная публика принуждена будет ломать голову, неизбежно вызовут недовольство зрителей - спектакль “будет принят холодно” и “успеха иметь не будет”.
В театре уместнее остроумие, характерное для гостиницы и даже для площади (гостиного двора), - тот род смеха, который вызывает мгновенную реакцию и восторг зрительного зала. Злословие Яго и упомянутая шутка Чацкого, а также его характеристики Татьяны Юрьевны или Фомы Фомича - пример остроумия, свойственного гостиному двору (“пивной”, как выражается Дездемона). Аналогичный пример “огня нежданных эпиграмм” мы находим в мольеровском Мизантропе, причем принадлежат они не Альцесту, а Селимене, которую Альцест как раз пытается удержать от злословия. В высокой комедии - больше гостиницы, в легкой - площади. Если комедия захочет вывести на сцену великосветское общество, оно неизбежно, в силу неумолимых законов жанра, лишится своего великосветского лоска; ср. изображение Натальи Дмитриевны Офросимовой у Грибоедова (Хлёстова) и у Л.Н. Толстого (Марья Дмитриевна Ахросимова).
Именно этим обстоятельством обусловлен тот факт, что современники восприняли комедию Грибоедова как карикатуру на Москву?, а современные исследователи много сил потратили на доказательства, что Фамусов - не такой уж вельможа: и Петрушка у него не так одет, и заискивает перед малороссом Скалозубом (здесь можно было бы добавить: даже родственные связи с ним обнаружил!). При этом не замечали очевидную вещь: Хлёстова, перед которой даже и Чацкий оробел, куда попало в гости не ездила.
Вот почему жители Москвы столь смешны и нелепы в комедии Грибоедова.
Сергей Сергеич, нет! Уж коли зло пресечь:
Забрать все книги бы, да сжечь [6, 102], -
энергично возражает Скалозубу Фамусов, вызывая при этом не сочувствие, а дружный зрительский смех. Между тем в этих словах нужно увидеть не просто проявление невежества, но конфликт двух жизненных укладов, и первый из них предстает вполне нелепым только потому, что целиком дан с точки зрения второго, враждебного, основной отличительной особенностью которого является умозрительный, книжный его характер. Об этом в ранней редакции комедии Фамусов говорит прямо - в присутствии Чацкого - Скалозубу:
Другой хоть прытче будь, надутый книжным чванством,
Пускай себе разумником слыви,
А в семью не включат, на нас не подиви,
Ведь только здесь еще и дорожат дворянством [6, 177].
Это книжное чванство, с точки зрения старого уклада, оказывается столь же смешным и нелепым, и мы, обогащенные историческим опытом, вынуждены хотя бы отчасти признать ее правоту.
Как раз такое, обратное грибоедовскому, соотношение смешного и серьезного находим в комедии Мольера. Когда Горжибюс в ответ на выходки Мадлон и Като говорит: “Прочь с глаз моих, бесстыдницы! Не хочу я вас больше знать! А вы, виновники их помешательства, - пустые бредни, пагубные забавы праздных умов: романы, стихи, песни, сонеты и сонетишки, - ну вас ко всем чертям”, - мы не только не смеемся над лишенным книжной утонченности Горжибюсом, но вполне ему сочувствуем.
Это значит, что еще во времена Мольера именно литературная кажимость воспринималась как смешная, тогда как у Грибоедова только она и серьезна. Когда этот переход от гнилой (“Прогнило что-то в Датском королевстве…”), смешной и нелепой кажимости к смешной и нелепой реальности осуществляется, бытийная почва из-под ног уходит и реальной жизнью - с ее устоями, традициями - перестают дорожить. Слова А.С. Пушкина
Ничтожность жизни разумею
И к ней привязан мало я -
приходят из той же области, из которой пришли насмешки над Москвой в комедию А.С. Грибоедова.
* * *
А.В. Суворин утверждает, что Чацкий нигде “не выходит из пределов приличия и даже светского тона”. Он делает это на каждом шагу.
Что такое приличие? Это умение в разговоре не переходить на личности, т.е. умение говорить так, чтобы любая острота могла быть повторена в присутствии человека, которого она имеет в виду, без опасения его обидеть. Что такое светский тон? Подлинный светский тон обусловлен не чем иным, но единственно естественным уважением к достоинству другого человека.
Это особого свойства светская гуманность, о которой пишет Вяземский, вспоминая А.И. Тургенева и его сверстников: “Какая была в них мягкость, привлекательная сила, какая гуманность в то время, как это понятие и выражение не были еще опошлены и почти опозорены неуместным употреблением! Как чист и светел был их либерализм, истекающий еще более из души, нежели из сухих политических соображений, рабских заимствований, а часто и лжеумствований. Либерализм этих избранных людей был чувство, а не формальность” [4, 374]. Это поистине “лелеющая душу гуманность”.
От светского тона Чацкий отступает с первых же слов:
Ваш дядюшка отпрыгал ли свой век?
А этот, как его, он турок или грек?
Тот черномазенький, на ножках журавлиных… [6, 24].
Так Чацкий шутит, несмотря на то что Софья дала уже ему понять: то, что можно простить ребячеством и что ей в детстве, очевидно, нравилось, совсем иначе звучит в устах взрослого человека. Но Чацкий выходит также за пределы приличий, когда говорит, к примеру, о Фоме Фомиче: “Пустейший человек, из самых бестолковых”. Представьте себе, что в тот же вечер, когда они встретились в доме Фамусова, Чацкий такими словами поприветствовал бы Фому Фомича. В какой гостиной после этого рады были бы его видеть? И разве слух о его сумасшествии казался бы тогда преувеличением? Но ведь поэтому слух и родился: Софья в какой-то момент представила, что могло бы произойти, если бы Чацкий здесь, в гостиной, последовал правилу не только за глаза, но и в глаза говорить каждому все, что он о нем думает.
Замечание П.А. Катенина, что в комедии “Горе от ума” дарования больше, чем искусства, Грибоедов, в полном соответствии с духом наступающей новой эпохи, воспринимает как высшую похвалу: “Знаю, что всякое ремесло имеет свои хитрости, но чем их менее, тем спорее дело, и не лучше ли вовсе без хитростей? nugae difficiles?. Я как живу, так и пишу свободно и свободно” [2, 46].
Этими немногими словами Грибоедов выразил сущность своей комедии и на десятилетия вперед - определяющую сущность всей последующей русской литературы. Без этих слов невозможно понять, почему такое раздражение вызвало у А.П. Чехова невинное сообщение А.Б. Гольденвейзера о том, что на днях он слушал его (т.е. Чехова) новое “произведение”. Чехов резко перебил: “Какое произведение?!” Он особенно подчеркнул это слово” [5, 393].
В фЭчнз (что значит в том числе и “хитрость”) должно быть как можно меньше фЭчнз - таков, может быть, самый главный творческий императив русской литературы XIX века, столь отчетливо сформулированный Грибоедовым в самом начале великой эпохи.
Достижение этой естественности есть исполнение той творческой задачи, которую оставил последующим векам Ренессанс. Т.С. Элиот пишет по поводу сцены на балконе из “Ромео и Джульетты”: “Шекспировский стих здесь совершенен, и очевидно, что ни сам Шекспир, ни кто-либо другой не смог бы написать эту сцену лучше. Искусственность, условность, поэтические красоты раннего стиха Шекспира уступили место простой естественной речи и великой поэзии…” [13, 225. Пер. С.И. Завражновой].
Естественность, ставшая достоянием Шекспира в более поздних пьесах, но, как видим, эпизодически проявляющаяся и в ранних, - это именно то, к чему стремится в своей комедии большой знаток шекспировского творчества Грибоедов.
Путь, который Шекспир прошел за несколько лет, европейская литература в более развернутом виде прошла за несколько столетий. Мировое значение русской литературы XIX века, может быть, в первую очередь обусловлено тем, что именно на ее долю выпало этот путь завершить. И если мы называем Чехова великим завершителем той эпохи европейского поэтического искусства, которая берет начало в Ренессансе, то сама идея завершения, “предела” была сформулирована уже Грибоедовым. О том, что эта идея была общим достоянием и других русских поэтов и писателей того времени, свидетельствует вывод Ф.И. Тютчева о превосходстве русской поэзии (Пушкина) над французской, сделанный уже в 1836 г., - на том основании, что французская поэзия никак не может избавиться от своего “первородного греха” - “риторики” (читай: искусственности) [см.:12, 50].
ЛИТЕРАТУРА
1. Белинский В.Г. Литературные мечтания // Собр. сочинений: в 3 т. / В.Г. Белинский. - М.: ГИХЛ, 1948. - Т.1. - С.7-89.
2. “Век нынешний и век минувший…”: Комедия А.С. Грибоедова “Горе от ума” в русской критике и литературоведении. - СПб.: Азбука-классика, 2002. - 448 с.
3. Востриков А.В. Книга о русской дуэли / А.В. Востриков. - СПб.: Азбука-классика, 2004. - 320 с.
4. Вяземский П.А. Стихотворения. Воспоминания. Записные книжки / П.А. Вяземский. - М.: Правда, 1988. - 480 с.
5. Гольденвейзер А.Б. Вблизи Толстого / А.Б. Гольденвейзер. - М.: ГИХЛ, 1959. - 488 с.
6. Грибоедов А.С. Горе от ума / А.С. Грибоедов. - М.: Наука, 1987. - 480 с.
7. Гроссман Л.П. Пушкин в театральных креслах. Картины русской сцены 1817-1820 годов / Л.П. Гроссман. - СПб.: Азбука-классика, 2005. - 400 с.
8. Киреевский И.В. Критика и эстетика / И.В. Киреевский. - М.: Искусство, 1979. - 439 с.
9. Мольер. Полн. собр. сочинений: в 4 т. / Мольер. - М.: Искусство, 1965-1967. - Т.1. - 1965. - 672 с.; Т.2. - 1966. - 532 с.
10. Поэты 1820-1830-х годов. - Л.: Сов. писатель, 1972. - Т.2. - 766 с.
11. Пушкин А.С. Полн. собр. сочинений: в 10 т. / А.С. Пушкин. - М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1949.
12. Тютчев Ф.И. Полн. собр. сочинений и письма: в 6 т. / Ф.И. Тютчев. - М.: ИЦ “Классика”, 2002-2005, - Т.4. - 2004. - 624 с.
13. Элиот Т.С. Назначение поэзии. Статьи о литературе / Т.С. Элиот. - К.: AirLand, 1996. - 350 с.
14. Oeuvres compиltes de Moliиre. - Paris, 1875. - 651 p.
15. Shakespeare W. Othello / W. Shakespeare. - London: Penguin books, 1994.