Примечательно и символически значимо, что Пушкин завершает «лиственную» сюжетную линию «Ольга-Ленский» «тематическим повтором» - растительной символикой, которая уже соотносится не с Ольгой, а с Ленским. Автор словно «компенсирует» преждевременную смерть «бедного Ленского» намечающимся (акварельно прорисованным) мотивом вечного покоя, вечной жизни, метафорически выраженным, как сказал В.В. Набоков, по литературному трафарету [9. С. 483].
М.Ю. Лермонтов в стихотворении «Выхожу один я на дорогу» обозначил желание героя упокоиться так, «Чтоб всю ночь, весь день мой слух лелея, // Про любовь мне сладкий голос пел, // Надо мной чтоб вечно зеленея // Темный дуб склонялся и шумел» [35. С. 209]. Пушкин «упокоил» Ленского в царстве благоустроенной весны (без всяких отклонений в область природно невозможного - «вечно зеленеющего дуба»), в том пространстве вечности, где, наверное, пожелал бы быть и сам «юноша-поэт»: «Меж гор, лежащих полукругом, // Пойдем туда, где ручеек // Виясь бежит зеленым лугом // К реке сквозь липовый лесок. // Там соловей, весны любовник, // Всю ночь поет; цветет шиповник, // И слышен говор ключевой, - // Там виден камень гробовой // В тени двух сосен устарелых. // Пришельцу надпись говорит: // «Владимир Ленской здесь лежит, // Погибший рано смертью смелых, // В такой-то год, таких-то лет. // Покойся, юноша-поэт!» [5. Т. 5. С. 142-143].
Потенциально и семантически вечность «юноши-поэта!» связана с природным, растительным, в том числе древесным миром: горы, ручеек, зеленый луг, река, липовый лесок, соловей, шиповник и «устарелые сосны» (последние как знак сакрального покрова; ср.: «липы престарелы» из «Городка» Пушкина (1815) [Там же. Т. 1. С. 100]), - не только идиллически выраженное пространство поэтической вечности (в чем пытается убедить нас В.В. Набоков). Как бы ни старался В.В. Набоков, имитирующий художественное письмо, упрекнуть в этом же и самого Пушкина, - в том, что «пушкинские» горы, ручейки, зеленые луга, реки, лесочки, соловьи, шиповники на самом деле «банальность», «общие места», заимствованные им из разных источников, есть «результат внимательного прочтения» поэтом произведений мировой литературы [9. С. 205-207, 376, 378, 473] В.В. Набоков снисходительно замечает: «Обратите внимание на этот скромный ручеек, протекающий через онегинское имение. В кущах западноевропейской поэзии бежит, журчит, струится, стремится, плещет, блещет, лопочет и бормочет бесчисленное множество ручьев, ручейков, речек и речушек, берущих начало в (Вергилиевой) Арка-дии, на Сицилии и в Риме и описывающих свои самые сентиментальные загогулины среди аккуратно подстриженной итальянской, французской и английской поэзии XVI, XVII и XVIII вв.; а рядом неизменно прохладная сень листвы. Вот этим-то литератур-ным ландшафтом, завезенным в Россию главным образом из Франции или через Фран-цию, и подменяет Пушкин в ЕО северозападное русское лето...» [9. С. 205]. «Ручьи эти текут из литературного, а не из природного источника» [Там же. С. 479]., однако все же несомненным остается факт их жизненно-поэтической, узнаваемо «вещественной» вечности и в данном случае скрепленности человека с «родным пределом».
Финальная скрепленность образа Ленского с «древесным» (липовый лесок и «вечно зеленеющие сосны») обращает нас к вариативному развитию темы «Филлида - Демофонт», с перестановкой значений и субъектнообъектной закрепленности. В «пушкинском мифе» уже Ленский должен ждать возвращения Ольги как знак собственного воскресения. Правда, ожидание его будет напрасным: «Но ныне... памятник унылый // Забыт <...> Венка на ветви нет <...> Так! равнодушное забвенье // За гробом ожидает нас» [5. Т. 5. С. 143, 144].
Мотив «равнодушного забвенья», ставший поэтическим «штампом» и философской очевидностью времени («Река времен» Г.Р. Державина), не получает однозначно мрачного завершения. Высшей ценностью человеческого обетования-упокоения становится, по Пушкину, «милый предел»: «И хоть бесчувственному телу // Равно повсюду истлевать, // Но ближе к милому пределу // Мне все б хотелось почивать. // И пусть у гробового входа // Младая будет жизнь играть, // И равнодушная природа // Красою вечною сиять» [Там же. Т. 3. С. 136].
Ленский покоится в «милом пределе», хотя и за пределами кладбищенской ограды, не в освященной людьми земле, а в земле, сотворенной и освященной Богом и вечной природой, -- в родном и одновременно сверхмерном пространстве вечности, открытом для всех.
Более того, Пушкин «дублирует», «страхует» мотив вечности, развивая его уже не на словесно-природном, а на собственно литературном уровне. Автор дважды с восклицательной интонацией называет в VII главе своего героя «Мой бедный Ленский!», текстуально отсылая к У. Шекспиру, к словам Гамлета «Бедный Йорик!»; а в четвертой главе герой также назван «Мой бедный Ленский» (без восклицательной интонации), но уже по другому поводу: «Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему не снились никогда <. > // Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной жизни был рожден» [5. Т. 5. С. 97]. Вроде бы получается так, что Ленский повсюду «бедный»: и в жизни, и в смерти.
Но «бедность» в художественном пространстве пушкинского мира - это бедность особого рода: она сродни «евангельской бедности», неотторгае- мой бедности («мой бедный»). Троекратный «тематический повтор», выступающий как «семантическая скрепа» [36. С. 33-44] с шекспировским «Бедным Йориком», выводит образ Ленского в пространство поэтической вечности, где все цепляется друг за друга, существует как «модусы бытия в знаке», которые не исчезают и не перекрываются временем [37. С. 4].
Столь же ориентированно прочитывается и вся «могильная ситуация» с «моим бедным Ленским»: идиллическая и элегическая одновременно (с легким ироническим подтекстом), она отсылает к «Певцу» (1811) В. А. Жуковского, к звучащем в стихотворении рефрену «Бедный Певец» [38. Т. 1. С. 109-111], а также к первому печатному произведению Пушкина «К другу стихотворцу» (1814). Быть «бедным певцом», как показал Жуковский и развил этот мотив юный Пушкин (пусть и пребывающий еще в «школе Буало» [14. С. 26]), - это и удел, и царское достоинство поэта: «Их жизнь - ряд горестей, гремяща слава - сон» [5. Т. 1. С. 32].
«Бедный певец» Ленский [Там же. Т. 5. С. 125] таким образом действительно покоится в «пределе» вечности (онтологически выраженной в слове), творцом которой является Пушкин и к которой посредством «отзывчивого чтения» причастны и будем причастны мы все.
В.В. Набоков - не без едкого сарказма - определил состояние, обретенное Ленским, как бытие «в царстве посмертной метафоры» [9. С. 256].
Итак, Ленский упокоился в растительно-природном пределе поэтической вечности и избежал такого же «вечного прославления», уготовленного ему «резвой, беспечной, веселой, ветреной» попрыгуньей Оленькой («На встречу бедного певца // Прыгнула Оленька с крыльца, // Подобна ветреной надежде, // Резва, беспечна, весела, // Ну точно та же, как была» [5. Т. 5. С. 125]1).
«Украшения» - «рога» - достанутся другому герою. «Аристотелевский» и «горацианский» мотивы «скачек» и катания верхом «на лошадке» усиливаются, когда мы узнаем о «полковом» будущем Ольги, о том, что она с мужем-уланом ускакала в полк: «Поэт погиб... но уж его / Никто не помнит, уж другому / Его невеста отдалась» [Там же. С. 145]. В параллелях и определениях (Татьяна «отдана» и будет «век верна» [Там же. С. 189], а Ольга «отдалась») Пушкин предельно точен.
В.В. Набоков по другим приметам - по «огню в глазах» и по «улыбке легкой на устах» у Ольги, которая, по его словам, превратилась в «коварного бесенка», - делает убедительное предположение: «Уж не предположить ли нам - я считаю, что так и следует сделать, - что улану несладко придется с такою невестой - хитрой нимфой, опасной кокеткой...» [9. С. 486]. Разные пути анализа-комментирования образа Ольги ведут к одному и тому же результату: только если В.В. Набоков увидел в Ольге «бесенка» в конце ее «сюжетной» жизни, то Онегин (волей Пушкина), как мы пытались доказать, распознал в ней «бесенка» сразу, предугадал в ней ее двусмысленную - притягательно-отталкивающую - «филлидность».
Поэтикой «прикровенно-открывающегося» в совершенстве владел Пушкин, он был одним из ее создателей: и все «филлидные комплексы», получившие разработку в мировой культуре в виде трех фундаментальных сюжетов об «аристотелевской», мифологической и идиллической Филли- дах, нашли с разной степени проясненностью гармоничное отражение в романе Пушкина. В конце концов, речь должна идти не о том (и не только о том), какой «мировой» сюжет «отозвался» в образе Ольги-Филлиды, а о
том (и о том), как «мужское сознание» архетипически обречено на вечное кружение-зависание над «женским», на связь с «филлидностью», - на таинство, какое запечатлел в художественном «стыдливом» слове Пушкин.
И последнее высокое сближение. Письмо Пушкина к П.А. Вяземскому (не позднее 24 мая 1826 г.) дает возможность провести еще одно лексикофонетическое ассоциативное соотнесение образа Ольги с именем «Филли- да». Двадцатисемилетний Пушкин (почти ровесник Онегина), на то время убежденный холостяк, завершая главу IV (где его герой отказывает Татьяне в супружестве, так как он не создан для семейного счастья)? пишет князю Вяземскому: «Правда ли, что Баратынский женится? Боюсь за его ум. Законная ... - род теплой шапки с ушами. Голова вся в нее уходит...» [5. Т. 10. С. 207]. Непропечатанное слово легко и рифмуется с именем «Филлида» и вписывается в интонационно-семантическое снижение онегинских слов «Ах, слушай, Ленский; да нельзя ль / Увидеть мне <...> эту», - снижение вполне узнаваемое, поддерживаемое находящимся в постпозиции указательным местоимением «эту».
Выводы
Таким образом, «контекстуальное» чтение эпизода, комментарий даже одного слова-имени (привлечение для его «расшифровки» широкого культурно-типологического контекста) несут и вбрасывают в пространство читаемого произведения дополнительные насыщенные смыслы, расширяют возможности его сюжетного «цветения», сближая (и не закрепощая) тем самым повествовательные ритмы «свободного романа» с движением самой жизни, где все действительно возможно, где все одновременно и сокрыто и приоткрывается. С другой стороны, «эпизод с Филлидой» доказывает, что чувственность была господствующим принципом жизни не только античной эпохи и Возрождения, но и естественной нормой пушкинского времени, сумевшего обуздать «барковскую» лексическую откровенность и в прикровенной форме выразить самое стыдливое и естественное в человеке. Нужно помнить, что Пушкин с поставленной (Богом, Музой, временем) задачей успешно справился, сформировал теоантропный язык выражения самых сокровенных чувств и переживаний. Россия в языке Пушкина обретает себя, достигает самобытной духовно-исторической взрослости, той, о которой говорил в своих поэтических наставлениях Буало, считавший «стыдливость» языка нормативным признаком национальной культуры: «К скабрезным вольностям латинский стих привык, // Но их с презрением отринул наш язык. // Коль мысль у вас вольна и образы игривы, // В стыдливые слова закутать их должны вы» [15. С. 74].
Как видим, «филлидный» комплекс во всех отношениях - и в языковых, и в сюжетных (откровенных и прикровенных) - заявляет о себе как одно из доминирующих, стимулирующих и эстетико-психофизиологических начал русской литературы, каким он и видится в «магическом кристалле» «мужской» поэтики Пушкина.
Литература
филлидный комплекс роман пушкин
1. Текст и комментарий: Круглый стол к 75-летию Вячеслава Всеволодовича Иванова. М. : Наука, 2006. 420 с.
2. Лихачев Д.С. Очерки по философии художественного творчества. СПб. : Блиц, 1999. 190 с.
3. Бахтин М.М. Вопросы литературы и эстетики: Исследования разных лет. М. : Худ. лит., 1975. 501 с.
4. Чудаков А.П. К проблеме тотального комментария «Евгения Онегина» // Пушкинский сборник. М. : Три квадрата, 2005. С. 210-237.
5. Пушкин А. С. Полное собрание сочинений : в 10 т. М. : Изд-во АН СССР, 19571958.
6. Бродский Н.Л. «Евгений Онегин»: Роман А.С. Пушкина : пособие для учителя. 5е изд. М. : Просвещение, 1964. 416 с.
7. Лотман Ю.М. Роман А.С. Пушкина «Евгений Онегин» : комментарий. Л. : Просвещение, 1983. 416 с.
8. ГинзбургЛ.Я. Примечания // Вяземский П.А. Стихотворения. Л., 1958. С. 5-45.
9. Набоков В.В. Комментарий к роману А.С. Пушкина «Евгений Онегин». СПб. : Искусство-СПб. : Набоковский фонд, 1998. 928 с.
10. Добродомов И.Г., Пильщиков И.А. Лексика и фразеология «Евгения Онегина»: Герменевтические очерки. М. : Языки славянских культур, 2008. 312 с.
11. Греческо-русский словарь Ивана Синайского : в 2 ч. М., 1879. Ч. 2. 429 с.
12. Гольский И.А. Символика флоры: сущность и формы переживания : дис. ... канд. филос. наук. Омск, 2010. 162 с.
13. Дворецкий И.Х. Латинско-русский словарь : около 50 000 слов. М. : Рус. яз., 1976, 1096 с.
14. Томашевский Б.В. Пушкин и Буало // Пушкин в мировой литературе : сб. ст. Л., 1926. С. 13-63.
15. Буало. Поэтическое искусство. М. : Худ. лит., 1957. 232 с.
16. Гуковский Г.А. Ранние работы по истории русской поэзии XVIII века. М. : Языки русской культуры, 2001. 352 с.
17. Гаспаров М.Л. Вергилий, или Поэт будущего // Избранные труды : в 3 т. М., 1997. Т. 1. 666 с.
18. Линней К. Философия ботаники. М. : Наука, 1989. 451 с.
19. Шарафадина К.И. «Язык цветов» в русской поэзии и литературном обиходе первой половины XIX века : дис. ... д-ра филол. наук. СПб., 2004. 431 с.
20. Егорова Е.Н. «Парнасские цветы»: флористическая символика в поэзии Пушкина // Егорова Е.Н. «Приют задумчивых дриад»: Пушкинские усадьбы и парки. URL: https://lit.wikireading.ru/24538
21. Карамзин Н.М. Полное собрание стихотворений. М. ; Л. : Сов. писатель, 1966. 419 с.
22. Батюшков К.Н. Полное собрание стихотворений. М. ; Л.: Сов. писатель, 1964. 353 с.
23. Античная поэзия в русских переводах. XVIII-XX вв. : библиограф. указ. / сост. Е.В. Свиясов. СПб. : Дмитрий Буланин, 1998. 399 с.
24. Квинт Гораций Флакк. Оды. Эподы. Сатиры. Послания. М. : Худ. лит., 1968. 472 с.
25. Вергилий М.П. Буколики. Георгики. Энеида. М. : Эксмо, 2007. 544 с.
26. Марк Валерий Марциал. Эпиграммы. СПб. : Комплект, 1994. 448 с.