О «мужской» поэтике А.С. Пушкина, или о смыслопорождающих возможностях одного уподобления: Ольга Ларина = Филлида
Г.Ю. Карпенко
Раскрываются смыслопорождающие возможности одного «переименования» в романе А. С. Пушкина «Евгений Онегин», - уподобления Ольги Лариной Филлиде. Показывается, как «филлидный комплекс» позволяет автору в прикровенной форме выразить самое стыдливое и естественное в человеке. Вывод статьи: Россия в языке Пушкина достигает духовно-нравственной зрелости, той, о которой говорил в поэтических наставлениях Буало, считавший «стыдливость языка» нормативным признаком национальной культуры.
Ключевые слова: А. С. Пушкин, «Евгений Онегин», «мужская» поэтика, Филлида, филлидный комплекс, «стыдливость языка».
On the “Male” Poetics of Alexander Pushkin, or the Sense-Generating Possibilities of One Assimilation: Olga Larina = Phyllida
Gennady Yu. Karpenko, Samara National Research University (Samara, Russian Federation).
Keywords: Alexander Pushkin, Eugene Onegin, “male” poetics, Phyllida, floristic complex, “modesty of language”.
The article reveals the meaning-generating possibilities of assimilating Olga Larina to Phyllida (Alexander Pushkin's novel Eugene Onegin). The discovery of additional content is ensured by applying cultural-historical and structural-semiotic approaches. Contextual search allows returning forgotten meanings to the reader's perception zone. The author uses the idyllic tradition in deciphering the name, as previous commentators did, and the myth of Phyllida and Demophon, the legend of Phyllida, Aristotle and Alexander the Great to prove that the image of the ancient heroine is connected not only with the motive of restrained modesty, but also with frank passion (verses of Virgil, Horace, Martial, pictorial, sculptural and even church compositions of the “races” of Phyllida and Aristotle). The considered sources, which served as the basis for the development of plots about the mythological, idyllic and “Aristotelian” Phyllids in the world culture, were reflected with varying degrees of clarity in Pushkin's novel. In the course of the structural-semiotic study, attention is drawn to the “leafy” semantics of the name of Phyllida, to the “floral” image of Olga and, in this connection, to a number of subtle associative-erotic meanings generated by the symbolization of the flora. Lensky and Onegin have different ideas about Phyllida-Olga. Lensky perceives her in a high sense: she is either the Thracian Phyllida, or the conditionally sublime heroine in Russian poems and in ancient authors' works. Onegin, by renaming, makes it clear that he sees something different (passionate) in Olga, and, as it turned out, he is not mistaken in her willingness to psycho- physiologically respond (by blush, languor) to a “vulgar madrigal”, to an intimate handshake, and to a playful dance with another man (“his bride gave herself to another”). Olga's responsiveness creates a tragic stalemate in the novel; there is no way out of it. Death rescues Lensky from family life disappointments: an unenviable matrimonial fate would await him ahead. But for his bright sign--long black curls, would have another, more noticeable in society, one: he would be “happy and horned”. Pushkin completes the “leafy” storyline “Olga-
Lensky” with a thematic repetition: plant symbols, which already correlate with Lensky, not with Olga. The author poetically compensates for the premature death of “poor Lensky” by the motive of eternal life. Lensky rested in the “sweet land”, in his native and at the same time over-dimensional space of eternity. The article concludes that the “Phyllida complex” allows Pushkin to convey the most modest and natural in a person in a concealed form, to create a language for the expression of hidden feelings and experiences. Russia in the language of Pushkin reaches spiritual and moral maturity, which Boileau, who considered the “modesty of the language” to be a normative feature of the national culture, spoke about in his poetic teachings.
Введение
филлидный комплекс роман пушкин
Комплексное комментирование текста является постоянной - первой и последней - задачей литературоведения и филологии в целом [1]. Необходимость таких усилий по прояснению «непроясненных» смыслов особенно очевидна при обращении к произведениям прошедших эпох, когда некоторые (или многие) их «реалии» оказываются «стертыми», функционирующими герметично: они, пассивно участвующие в жизни текста, молчаливо ждут своего истолкования, чтобы отозваться-откликнуться затаенными ценностями культуры, включиться в смыслопорождающий процесс, «самообновиться» [2. С. 117-118] и тем самым обозначить творческую встречу читателя с «новым текстом» в «большом времени», в «вечности идеального» [3. С. 495].
Из произведений русской классической литературы, как небезосновательно считает А.П. Чудаков, «больше всего в таком комментированном чтении нуждается «Евгений Онегин» - чтении сплошном, без пропусков, слово за словом, стих за стихом, строфа за строфой» [4. С. 211].
Постановка проблемы
Предварительных замечаний достаточно, чтобы обратиться к культурно-историческому и структурно-семиотическому комментированию- истолкованию одного слова, точнее - имени «Филлида», прозвучавшему в романе А. С. Пушкина «Евгений Онегин» один раз, в начале третьей главы.
Онегин, поддаваясь восторженному настроению своего деревенского соседа и нового друга, неожиданно выражает желание увидеть «предмет» обожания Ленского - «Предмет и мыслей, и пера, // И слез, и рифм et cetera»; «Ах, слушай, Ленский; да нельзя ль // Увидеть мне Филлиду эту?» [5. Т. 5. С. 56].
В связи с именем Филлида всплывает целый ряд разного рода вопросов. Что имел в виду или мог иметь в виду Онегин, называя Ольгу Филлидой? Как Ленский мог отнестись к такому именованию? Какие смыслы хотел актуализировать сам автор, вводя в романное пространство имя «Филли- да»? И, конечно, возникает естественный - познавательный - вопрос; кто такая Филлида? Вопрос контекстный, он связан с необходимостью обращения к интертекстуальному / интермедиальному полю воплощения и функционирования в культурной традиции образа Филлиды. И только через отражение в «зеркале культуры», через контекст пушкинско- онегинская Филлида может наполняться какими-то определенными смыслами и влиять если не на сюжет, то на развитие некоторых свободных мотивов пушкинского романа. Другими словами, от того, как мы знаем, понимаем и интерпретируем внетекстовую культурную реальность, что мы из нее извлекаем, зависит семантическое насыщение образа Ольги- Филлиды, его проясненность в читательском сознании и - благодаря этому - обновленная жизнь в «вечном тексте».
Анализ источников и ход исследования
Но прежде чем обратиться к контексту, чтобы потом с новыми «полномочиями» и представлениями о Филлиде вернуться к тексту, узнаем, чем богато литературоведение (филология) в комментировании избранного эпизода.
Все комментаторы романа (от Н.Л. Бродского до В.В. Набокова) единодушно дают какое-то вяло-сдержанное объяснение; Филлида - это персонаж идиллической поэзии.
Н.Л. Бродский уже в 1932 г. в комментариях к роману пишет; «Филлида - обычное имя героини в античных эклогах; например, в 3-й эклоге Вергилия (стихи 76 и 78); в «Словаре древней и новой поэзии» Остолопова (ч. 1, 1821, с. 351) приведена эклога Милона в переводе В. Панаева, начинающаяся стихом; «Как я обрадую Филлиду дорогую». Это имя было популярно в русской поэзии, например у Сумарокова, И. Дмитриева. В переводном стихотворении Батюшкова «Радость» (1810) читаем; «Сегодня - день радости // - Филлида суровая, // Сквозь слезы стыдливости, // «Люблю!» мне промолвила» [6. С. 175].
Ю.М. Лотман в своем комментарии к роману дает предельно краткое пояснение; «Филлида - условно-поэтическое имя, распространенное в идиллической поэзии. Ср. «Филлиде» (1790) Карамзина» [7. С. 209].
Л.Я. Гинзбург в косвенном комментарии - в комментарии к стихотворению П.А. Вяземского «К подушке Филлиды» - также лаконична; «Филлида - имя, встречающееся в античной поэзии, откуда оно перешло в поэзию французского классицизма и в элегическую и анакреонтическую лирику начала XIX в.» [8. С. 417].
Более развернутый и оценочный комментарий приводит В. В. Набоков: Филлида - «обобщенный образ, томимая любовью дева «аркадической» поэзии, пасторалей и тому подобных произведений, в которых царит буколическое время и пространство, а изысканные пастухи и пастушки, предоставив картинным стадам бродить по лугу, усыпанному никогда не увядающими цветами, предаются бестелесной страсти в тенистых беседках у нежно журчащих ручейков» [9. С. 285].
В современном лингвистически основательном комментарии, предложенном И.Г. Добродомовым и И.А. Пильщиковым, собраны обобщающие характеристики имени «Филлида»: «Филлида (лат. Phyllis, -idis < греч. ФиТТц, -tфoз) - имя пастушки из «Буколик» Вергилия (не путать с мифологической Филлидой, супругой Демофонта, ср. Ovid. Heroid. Epist. II). В X эклоге Галл сравнивает себя с пастухами Аркадии: Cetre <...> mihi Phyllis <...> essлt <...> furor = Наверное, Филлида была бы моей страстью (Verg. Ecl. X, 37-38, ср. 41). До этого пастушка Филлида упоминается в III, V и VII эклогах: Damoetas. Phyllida mitte mihi <...> = Дамет. Ты пришли мне Филлиду <...> (Ecl. III, 76); Menalkas, Phyllida amц ante alias = Меналк. Филлиду люблю больше, чем других (III, 78; ср. III, 107; V, 10; VII, 14, 59, 63). О Вергилии - певце Филлиды пишет Овидий (Trist. II, 537-538). Кроме того, к некой Филлиде обращена XI ода Горация из IV книги: <.> meцrum // finis amцrum // (non enim posthas alia caledц // femina) = моя // последняя любовь // (ибо отныне я воспылаю к другой // женщине) (Carm. IV, 11, 3134; ср. также II, 4, 14). Имя Филлиды неоднократно встречается во французской и русской легкой поэзии XVIII - первой четверти XIX в. Пушкин использовал его только один раз - в процитированном пассаже из третьей главы «Онегина». В черновой рукописи имеется первоначальный вариант 9-го стиха: Увидеть мне твою Армиду [ПД № 834, л. 48 об.; 6, 304]. Это имя оказалось неподходящим <...>: соблазнительница Армида символизирует активное женское начало, скромница Филлида - пассивное. Кроме того, имя Армиды не вызывает буколических ассоциаций. В окончательной версии онегинской реплики все встало на свои места: если сетования Ленского - это эклога <.> то Ольга, конечно, - Филлида» [10. С. 89].
К сказанному о филологических толкованиях имени Филлида следует добавить очевидное и лексически необходимое, чего никто из комментаторов почему-то не сделал. Греческо-русский словарь Ивана Синайского содержит такое объяснение нужного нам слова: «фиТТц, tфoз, р, см. ф'uA,Xвз и: блюдо изъ зелени», «фиХХа^ вфoз, р, сукъ, вЪтвь съ листьями, куча листь- евъ, постели изъ листьевъ» [11. С. 406]. Как видим, древнегреческое женское имя содержательно восходит к сложному семантическому - растительному - комплексу, центрированному словом «зеленый листок». Чуткое ухо, настроенное на «вслушивание» в древнегреческие значения имени Филлида, может уловить ряд тонких ассоциативно-эротических смыслов, порожденных символизацией «ботанического» [Там же]. Впрочем, как справедливо утверждает И. А. Гольский, «практически все деревья, цветы и травы в разных культурах призваны в той или иной степени вызывать эротические ассоциации» [12. С. 16] (ср. фиговый листок в Книге Бытия и растительную символику Песни Песней Соломона).
Примечательно, что древнегреческое слово-имя Филлида без всяких изменений перешло и в латинский язык с семантизацией растительного и женского. «Латинско-русский словарь» И.Х. Дворецкого дает такое разъяснение: «Phyllis, idis и idos f (греч. «молодой листок») Филлида: 1) дочь фра- кийск. царя Ситона (Sithon), превращенная в миндальное дерево O [Овидий. - Г. К.], PM [Плиний Старший. - Г. К.]; 2) имя девушки V [Вергилий. - Г.К.]; 3) миндальное дерево Pall. [Рутилий Палладий. - Г.К.]» [13. С.768].
В контексте расширенного филологического комментирования имени можно высказать предположение, почему Пушкин в окончательном варианте романа заменил Армиду на Филлиду, Если бы Онегин произнес имя Армида (как в черновом варианте) по отношению к Ольге, то оно недвусмысленно прозвучало бы как оскорбление, как недопустимая пошлость (с вытекающими из данной ситуации последствиями). С именем Филлида дело обстоит сложнее, «амбивалентнее». Его произнесение позволяет Онегину находиться в «нейтральной зоне», не так оценочно явно выразить однозначность своего отношения к Ольге. Пушкину имя «Филлида» подходило по «семантическому созвучию». Дело в том, что с Филлидой связаны «растительные» значения, а Ольга постоянно соотносится в романе с «флористичеким комплексом».
И.Г. Добродомов и И.А. Пильщиков, справедливо указывая на закономерность художественной связки «Ольга, конечно, - Филлида», не обратили внимания еще на один возможный источник, соединяющий не Ленского, а Ольгу-Филлиду с эклогой и, более того, содержащий «поэтические подсказки-наставления», которыми вполне мог воспользоваться и пользовался Пушкин, как это убедительно доказал Б.В. Томашевский. Речь идет о «Поэтическом искусстве» Н. Буало: «Буало является хронологически первым французским поэтом, с которым приходится считаться при изучении творчества Пушкина» [14. С. 14].
Б.В. Томашевский в работе «Пушкин и Буало» раскрывает, что значило для Франции конца XVII в. и для России начала XIX в. имя Буало. Буало - символ создания национальной словоцентричной (в слове выраженной и оформленной) культуры. В читательском сознании Франции все (Расин, Мольер, Лафонтен) «были велики лишь потому, что слушались Буало <.. .> получившего таким образом какое-то титаническое значение. Буало был основателем классических традиций, хранителем вкуса, справедливым критиком, пророком золотого века» [Там же. С. 19]. Для молодой русской литературы, стремящейся к самобытности, Буало был «образцом», и каждый желал «сделать для русской литературы то, что сделал Буало для французской <...> роль русского Буало каждый арзамасец приберегал для себя самого» [Там же. С. 31], а «Пушкин называл себя арзамасцем и после прекращения заседаний «Арзамаса» <...> он был прямолинейным арзамасцем» [14. С. 26, 27], т.е. не оставлял надежд стать «русским Буало», «основателем классических традиций, хранителем вкуса, справедливым критиком, пророком золотого века».
Идиллические свойства образа Ольги-Филлиды могли возникнуть и под влиянием Песни второй «Поэтического искусства» Буало. Буало представляет эклогу / идиллию в олицетворенном - женском - образе: она, «...во всем подобная пленительной пастушке, // Резвящейся в полях и на лесной опушке // И украшающей волну своих кудрей // Убором из цветов, а не из янтарей, // <...> // Блистая прелестью изящной и смиренной, // Приятной простоты и скромности полна» [15. С. 66].
Уже во второй главе романа в соответствии с рекомендациями Буало (и с учетом литературных опытов других поэтов, ориентирующихся, в свою очередь, на Вергилия [9. С. 256]) Пушкин изображает Ольгу буквально до семантически узнаваемых совпадений с пратекстом (пратекстами): «Всегда скромна, всегда послушна, // Всегда как утро весела, // Как жизнь поэта простодушна, // Как поцелуй любви мила, // Глаза как небо голубые; // Улыбка, локоны льняные, // Движенья, голос, легкий стан, // Все в Ольге... но любой роман // Возьмите и найдете верно // Ее портрет: он очень мил, // Я прежде сам его любил, //Но надоел он мне безмерно» [5. Т. 5. С. 46].
Однако при всех очевидных совпадениях (но не это главное) важно обратить внимание на нескрываемое автором ироничное отношение к такой поэтической традиции. Более того, в начале третьей главы Пушкин актуализирует различие двух идиллических традиций, восходящих соответственно к Феокриту и Вергилию.
Как мы помним, Онегин «бранил Феокрита» [Там же. С. 12], родоначальника эклоги / идиллии (III в. до н.э), «бранит» и Ленского: «опять эклога» [Там же. С. 55]. Но «бранит» его по другой причине - за отступничество: не за «вергилианство», а за «феокритианство». Онегин (с подачи Пушкина) поразительно точен в понимании того, что он «бранит», - в понимании особенностей предметно-вещного пространства греческой эклоги. «Предметный словарь эклоги, - замечает Г.А. Гуковский, - ограничен отбором примитивнейших понятий сельского быта» [16. С. 57-58]. В этом вопросе Г. А. Гуковского дополняет тонкий знаток античной культуры М.Л. Гаспаров: «Чем реалистичнее выписывались подробности пастушеского быта - запах козьих шкур, циновки убогих хижин, пересчет стад, нехитрые трапезы, крепкие перебранки, песенные переклички, явно производящие подлинные народные запевки, - тем выигрышнее это было для греческой буколики» [17. С. 117].