Выше всех других удачливых вожаков народные предания ставят легендарные фигуры атаманов-колдунов Кудеяра и Стеньки Разина. Оба они, успев натворить немало бед, никак не могут упокоиться в мире. Давно превратившийся в седого и древнего старика Кудеяр терзаем по ночам огромной птицей и обречен «века сторожить свои сокровища в горе и несет кару Божию за разбои». Подобно ему, Стенька также жив «по настоящее время» и терпит страшные истязания, когда «змеи сосут его кровь». Встречающимся людям «рассказывает, что все грехи его прощены, кроме одного - самого важного. Этот грех состоит в том, что он ограбил один монастырь, причем зарыл в землю икону Божьей Матери. Эта икона будет томиться в земле до Страшного суда, а он - мучиться в продолжение этого времени на земле» [Там же. С. 92-93, 96, 98].
Сорок лет назад, изучая необычный культурный казус неокончательной смерти, М.Б. Плюханова не была знакома с рукописью А.Н. Минха и обращалась к фольклорным материалам, собранным А.Н. Афанасьевым в книге «Поэтические воззрения славян на природу». На их основании она пришла к фундаментальному выводу: «Смерть, будучи неокончательной, могла повторяться на протяжении биографии одного лица. Эта сюжетная коллизия приобрела важнейший смысл для русской народной эсхатологической картины мира. На ее основе можно было продлевать, переносить, растягивать в принципе однократную и мгновенную ситуацию конца света. То есть неокончательная смерть является фактом сознания такого же порядка, что и неокончательный конец света». Потому-то в русском фольклорно-эсхатологическом сознании Стенька Разин, соединявший в себе сакральные функции избавителя, Мессии и Антихриста, «заключался в гору, уходил, исчезал, о его близящемся возвращении предупреждали «сынки», он возвращался под именем Пугачева, возобновляя очищение земли, расправу и суд» [7. С. 192, 196]. Аналогичная культурная природа другого известного А.Н. Минху предания (об «Открывон-граде», за авторством самозванца Тимофея Труженика) [1. С. 93], не так давно была обстоятельно проанализирована Ю.О. Обуховой. Сопоставив рассказ мнимого царевича Алексея с архетипом «Вавилонского царства», историк утверждает, что в легенде об «Открывон-граде» «звучат эсхатологические предощущения конца света, акцентируются мотивы неокончательной смерти, а значит, идея многократного умирания и воскрешения «избавителя». Кроме того, содержатся хилиастические приметы Страшного суда в конце времен, когда «истинный» царь сможет осуществить свою мессианскую функцию «крайнего судьи». Наличествуют также в легенде известные фольклору сюжеты о найденных героем сокровищах» [8. С. 400-401]. Выводы обеих исследовательниц позволяют не сомневаться в том, что во всех подобных историях скрытый от поверхностного взгляда глубинный культурный подтекст, пусть на интуитивном уровне, был вполне понятен рассказчикам и их слушателям. архивный клад минх поволжье
Заканчивая обзор второго раздела, не соглашусь с идентификацией личностей и конфессиональной принадлежности идейных вдохновителей пугачевского бунта. Сам А.Н. Минх вполне уверен (с ним солидарны издатели книги), что в старообрядческом Средне-Николаевском монастыре Е.И. Пугачев получил от игумена Филарета «первое благословение на самозванство, и жители слободы Мечетной были из первых его укрывателей». К этому же тезису автор возвращается на более поздних страницах [1. С. 110, 168]. Между тем «протокол допроса Пугачева 18 ноября и не зависимые от него следственные показания людей, встречавшихся с ним во время его скитаний в 1772 г.», полностью опровергают распространенный историографический штамп, будто «идея самозванства была внушена местными раскольниками, а позднее одобрена и поддержана их единоверцами на Дону, в Поволжье и Заволжье, на Иргизе и Яике». Да и сам «император казаков» в конце концов признался, что оболгал Филарета, не зная «на кого б другова ему сослаться» [9. С. 128, 129].
В третьем разделе [1. С. 113-164] реальные события, происходившие в Поволжье, опять изображаются сквозь призму их переработки в ментальной лаборатории народного творчества. За основу исторического описания берется более поздний хронологический пласт, преимущественно XVIII столетие, но встречаются экскурсы в обе стороны от него. По своей направленности текст совпадает со второй частью, добавляя некоторые штрихи к прежним авторским суждениям. Значительное место отведено преданиям о возникновении тех или иных поволжских городов и сел. Окружавшие их густые леса, степные, горные и водные окрестности, в том числе Аткарский уезд Саратовской губернии, где проживал и трудился А.Н. Минх, по-прежнему оставались надежным приютом и удобными театральными подмостками, на которых многочисленные разбойные ватаги исполняли свои сольные партии. Их подлинные или переосмысленные дела, как в былые годы, нередко сохранялись за названиями географических объектов и обрастали новыми легендами и мифами, подобно тому, как это случилось с Вислым лесом, а «имя его произошло от того, что в нем атаманы вешали ограбленных ими путешественников». Предание еще добавляет, «что в этом лесу зарыты ими клады» [Там же. С. 154]. Поддаваясь утопической иллюзии быстрого обогащения, нередко до умопомешательства, забывая о собственном хозяйстве, крестьяне (и не только они) десятилетиями упорно искали призрачные сокровища.
Постепенно под искусным пером А.Н. Минха романтическая аура разбойного эпоса начинает рассеиваться. Те или иные неприглядные действия злодеев-удальцов нового времени все чаще сопоставляются с пугачевским лихолетьем, будто бы предсказанным разного рода небесными знамениями, о которых проницательный люд заключал, что «все это не к добру» [Там же. С. 166]. Народ, вспоминали старожилы, «сделался как шальной, и бояре (помещики) прятались от Пугачева. Прошел тогда слух, что Пугач хочет освободить народ от помещиков и наделить мужиков землей, сделав их вольными», и, заметим, очень важно, что мужик «верил и шел к нему». Не удовлетворившись аргументами собеседников, А.Н. Минх посчитал необходимым добавить, что «к сонмищам Пугачева» также приставали участники различных воровских группировок [Там же. С. 144, 160]. С подобным уточнением нельзя не согласиться: действительно, разбойный элемент, но главным образом вовсе не он, был одним из источников формирования рядов восставших. И вот уже между тривиальными бандитами с большой дороги и протестующими пугачевцами, по существу, поставлен знак равенства. По этому поводу Ю.Г. Степанов высказал удивительно точную мысль: «Русский разбой, как и русский бунт, был отчаянной попыткой народа отстоять свою свободу, даже такой ценой» [Там же. С. 15-16]. Но, как кажется, едва ли автор книги захотел бы подписаться под этими словами. Неслучайно он старался подчеркнуть негативный осадок в местных преданиях о Е.И. Пугачеве, особенно в тех губерниях, «где его именем грабили, резали, вешали и истязали помещиков, чиновников и других лиц» [Там же. С. 169].
Повествование о народном мятеже незаметно перетекает в заключительный раздел [Там же. С. 165-194], написанный, как сказали бы сейчас, на языке вражды. По крайней мере, ни один из былых атаманов или их товарищей, в отличие от всех пугачевцев скопом, не заслужил от А.Н. Минха столь нелицеприятных эпитетов: «сволочь», «сброд» и т.п.
Лейтмотивом дальнейшего действа являются многочисленные зверства пугачевщины, творимые руками самого предводителя и его соратников. По отношению к ней А.Н. Минх менее всего проявляет себя беспристрастным ученым-исследователем. Да и как обычный здравомыслящий человек - он представитель дворянского сословия, а отнюдь не ревностный защитник униженных и оскорбленных. Поэтому абстрактные нравственные категории «добра» и «зла», «добродетелей» и «грехов» он не мог воспринимать без гнева и пристрастия, но только в рамках естественных для образованных господ мировоззренческих установок. Они хорошо прослеживаются при знакомстве с записками мирового посредника, обязанности которого в своем уезде ему довелось исполнять после отмены крепостного права. В одном из описанных там случаев он буквально насмехается над «невежеством» землепашцев, твердивших «о сипации» (эмансипации) как о существе одушевленном; в особенности много толковали о «сипации» бабы, называя ее Индейской королевой, которая должна скоро придти». Иначе говоря, по его собственным словам, крестьяне - это грубая и необразованная масса. При соответствующем раскладе их вполне допустимо «по-отечески» поучить, как повсеместно бывало в более или менее отдаленные времена. А.Н. Минх не видел ничего предосудительного, если «доставалось иногда человекам 5-10 попробовать розог». С чувством сопереживания он признает отдельные эксцессы и перегибы, но объясняет их тем, что «помещику, в особенности старику» трудно было в короткое время совершить полный переворот «вековых закоренелых привычек, понятий и убеждений» [10. С. 5]. Отсюда следует, что проблемы недавних крепостников автору книги достаточно близки и понятны, вникнуть же в эмоционально насыщенный мир крестьянских тягот и волнений ему не дано. Не признавая за простолюдинами равного человеческого достоинства, он не признавал за ними и права на его защиту, вплоть до насилия над теми, кто веками творил бесчеловечный произвол. Полагаю, именно сословные стереотипы предопределили авторский негативизм в отношении к пугачевскому бунту. Искреннее душевное сочувствие к его жертвам оборачивается едва ли не библейским «Аз воздам» по отношению к поверженным бунтовщикам. Впрочем, в таком аксиологическом предубеждении к боровшимся за вольную жизнь крестьянам, казакам, горнозаводским работникам, башкирам, татарам, мордве и прочим повстанцам А.Н. Минх был отнюдь не одинок. Достаточно вспомнить, например, классические монографии дореволюционных историков Н.Ф. Дубровина, А.И. Дмитриева-Мамонова и др. Более того, честь и хвала ему за то, что в отличие от многих современников он не только сумел увидеть и оценить уникальное своеобразие народной культуры, но осознал необходимость сохранения ее богатого наследия. Рецензируемая книга, наряду с более ранними работами, является неоспоримым тому доказательством. Что касается фактических неточностей, можно упомянуть неверное именование двух лжеимператоров, ошибочное предположение, что некий мнимый Иван Антонович гипотетически мог возглавлять народный бунт, а большинство самозванцев, подобно записным живодерам, будто бы без конца «жгли, грабили, убивали» [1. С. 166-167, 168]. Но в этих заблуждениях нет личной вины А.Н. Минха, они вызваны недостаточной осведомленностью тогдашней историографии о тонких нюансах самозванческих интриг XVIII столетия, к тому же их незначительность неспособна умалить огромный концептуальный и эвристический масштаб «Разбоев и кладов» в отечественной историографии.
Подводя итоги, соглашусь с мнением Ю.Г. Степанова, что труд А.Н. Минха сохраняет высокую актуальность, имеет исключительное значение для российской исторической науки и всегда будет вызывать непреходящий интерес «как у специалистов, так и у всех тех, кто интересуется историей России» [Там же. С. 16]. Знакомство с ним показало, что мы имеем дело с ярким памятником исторической мысли, являющимся, кроме того, подлинной энциклопедией народных преданий и представлений об очень важных и малоизвестных страницах минувших столетий. Титаническая работа, которую пришлось проделать Александру Николаевичу Минху, несомненно, уготовила ему достойное место в ряду доблестных служителей Клио. Поэтому от лица многоликой корпорации ученых хочу выразить глубокую признательность всем саратовским коллегам, приложившим руку к изданию замечательной книги «Разбои и клады Низового Поволжья».
Список источников
1. Минх А.Н. Разбои и клады Низового Поволжья. Саратов: Изд-во Сарат. гос. юрид. академии, 2021. 336 с.
2. Ляпин Д.А. На окраине царства: повседневная жизнь населения Юга России в XVII веке. СПб.: Дмитрий Буланин, 2020. 416 с.
3. Усенко О.Г. Казаки и самозванцы в период Смуты // Мининские чтения: сб. науч. тр. Н. Новгород: Кварц, 2012. С. 65-77.
4. Булавинское восстание (1707-1708 гг.): сб. док. М.: О-во политкаторжан и ссыльнопоселенцев, 1935. 527 с.
5. Хроники Смутного времени / Конрад Буссов. Арсений Елассонский. Элиас Геркман. «Новый летописец». М.: Фонд Сергея Дубова, 1998. 608 с. (История России и дома Романовых в мемуарах современников. XVII-XX).
6. Минх А.Н. Народные обычаи, обряды, суеверия и предрассудки крестьян Саратовской губернии (собраны в 1861-1888 годах). СПб.: В тип. В. Безобразова и ком., 1890. 152 с.
7. Плюханова М.Б. О некоторых чертах личностного сознания в России XVII в. // Художественный язык средневековья: сб. ст. М.: Наука, 1982. С. 184-200.
8. Обухова Ю.А. Социальная утопия самозванца Тимофея Труженика (легенда об «Открывон-граде») // Научное наследие профессора А.П. Пронштейна и актуальные проблемы развития исторической науки. Ростов н/Д: Фонд науки и образования, 2014. С. 397-02.
9. Овчинников Р.В. Следствие и суд над Е.И. Пугачевым и его сподвижниками: источниковедческое исследование. М.: ИРИ РАН, 1995. 272 с.
10. Минх А.Н. Из записок мирового посредника // Материалы по крепостному праву. Саратовская губерния. Саратов: Тип. Союза печат. дела, 1911. С. 1-29.
References
1. Minkh, A.N. (2021) Razboi i klady NizovogoPovolzh'ya [Robberies and Treasures of the Lower Volga Region]. Saratov: Saratov State Law Academy.
2. Lyapin, D.A. (2020) Na okraine tsarstva: povsednevnaya zhizn' naseleniya Yuga Rossii v XVII veke [On the outskirts of the kingdom: daily life in the south of Russia in the 17th century]. St. Petersburg: Dmitriy Bulanin.
3. Usenko, O.G. (2012) Kazaki i samozvantsy v period Smuty [Cossacks and impostors during the Time of Troubles]. In: Mininskie chteniya [The Minin Readings]. Nizhny Novgorod: Kvarts. pp. 65-77.
4. Kirievsky, I.I. (ed.) (1935) Bulavinskoe vosstanie (1707--1708 gg.) [The Bulavin Uprising (1707-1708)]. Moscow: Society of political prisoners and exiled settlers.
5. Bussov, K., Elassonskiy, A. & Gerkman, E. (1998) Khroniki Smutnogo vremeni [Chronicles of the Time of Troubles]. Moscow: Fond Sergeya Dubova.
6. Minkh, A.N. (1890) Narodnye obychai, obryady, sueveriya i predrassudki krest'yan Saratovskoy gubernii (sobrany v 1861--1888 godakh) [Folk customs, rituals, superstitions and prejudices of the peasants of the Saratov province (collected in 1861-1888)]. St. Petersburg: V tip. V. Bezobrazova i kom.
7. Plyukhanova, M.B. (1982) O nekotorykh chertakh lichnostnogo soznaniya v Rossii XVII v. [On some features of personal consciousness in Russia in the 17th century]. In: Karpushin, V.A. (ed.) Khudozhestvennyy yazyk srednevekov'ya [Artistic language of the Middle Ages]. Moscow: Nauka. pp. 184-200.
8. Obukhova, Yu.A. (2014) Sotsial'naya utopiya samozvantsa Timofeya Truzhenika (legenda ob «Otkryvon-grade») [The social utopia of the impostor Timofei Truzhenik (the legend of Otkryvon-grad)]. In: Isaev, D.P. et al. Nauchnoe nasledie professora A.P. Pronshteyna i aktual'nye problemy razvitiya istoricheskoy nauki [Scientific legacy of Professor A.P. Pronstein and topical problems of the development of historical science]. Rostov on the Don: Fund for Science and Education. pp. 397-402.
9. Ovchinnikov, R.V. (1995) Sledstvie i sud nad E.I. Pugachevym i ego spodvizhnikami: istochnikovedcheskoe issledovanie [Investigation and trial of E.I. Pugachev and his associates: a source research]. Moscow: RAS.
10. Minkh, A.N. (1911) Iz zapisok mirovogo posrednika [From the notes of the mirovoy posrednik (conciliator)]. In: Materialy po krepostnomu pravu. Saratovskaya guberniya [Materials on serfdom. Saratov Province]. Saratov: Tip. Soyuza pechat. dela. pp. 1-29.