С бунинским пониманием высшего мига жизни, ее величайшего напряжения, отмеченного для человека смешанным чувством «восторга любви и погибели», связано и его понимание сублимации эроса. Это представление весьма далеко от учения В. Соловьева, но оригинальность Бунина отчетливей проступает именно на фоне соловьевских идей. Не постепенное восхождение от низших форм любви к высшим представлено в произведениях писателя, но одновременное со-переживание противоположных полюсов эроса, низменных и возвышенных его форм, или даже разных видов высокого чувства (страсти, сострадания, поклонения). Иногда осознание многообразия ликов Эроса и его непримиримых противоречий оказывается столь непереносимым, что герой предпочитает самоубийство («Митина любовь»). Иногда это осознание приводит к мысли о том, что не бывает несчастной любви, поскольку само чувство доставляет человеку непонятное блаженство, в котором растворяется страдание и которое ценнее, богаче простого обладания («Натали»). Но в любом случае переживание противоположных состояний, осознание антиномий эроса как раз и придает напряженность бытию человека, его мироощущению.
Еще одно имя, возникающее (весьма неожиданно и, возможно, парадоксально) в философском контексте, созвучном латентной философичности бунинского творчества, - имя Льва Шестова. Разработка этой темы едва начата [11]. Перечислим возможные аспекты сопоставления: во-первых, литературность философствования. И Шестов, и Бунин (все-таки так!) - мыслители гераклитовского типа; образные, имплицитные смыслы в их высказываниях богаче, серьезнее, чем прямо сформулированные. Во-вторых, «сомнительность» религиозного эксперимента. Шестов убежден в том, что только предельное, бескомпромиссное отчаяние, только признание неодолимого трагизма человеческого существования рождает подлинную веру.
И тогда - «все возможно» (а не «все позволено»). О Бунине известно, что Бога он «чувствовал сильно», но с восточным, буддистским оттенком. Особенность религиозности Бунина в том, что главным свидетельством присутствия Бога в мире оказывается витальная мощь самого этого мира. А все «ужасное» в нем, особенно любовь и смерть, внушает чувство священного ужаса, потрясения и необходимо для возбуждения страха Божьего (то есть восторга перед Творцом). И, наконец, вспомним, что основная идея философии Шестова, по мнению Н. Бердяева - освобождение человека от власти необходимости, борьба против власти общего и общеобязательности над человеческой жизнью [3]. Никто не описал с такой силой, как это сделал Бунин в рассказе «Чаша жизни», весь ужас существования человека, находящегося во власти непознаваемой, абсурдной, убийственно пошлой и тривиальной необходимости (обыденности). Неудивительно, что персонажи рассказа, каждый на свой лад, бунтуют и заявляют о своем бунте эксцентричными поступками, чудачеством, бессмысленной междуусобной враждой и бесплодными попытками отстоять свою свободу. В-четвертых, шестовские «откровения смерти» близки бунинскому восприятию смерти как события, преображающего и освобождающего человеческую плоть, возвращающего ей изначальный статус сакральности, что не исключало и противоположных тяжелых переживаний Бунина по поводу «смертного безобразия».