Николай Островский: «место в железной схватке за власть». Россия накануне и после Октября. Статья вторая
С.А. Никольский
Для раскрытия темы России после Октября книга Н.А. Островского «Как закалялась сталь» - одна из знаковых. В ней в чистом виде явлен портрет идеального революционера-большевика, беспощадного не только к врагам, но к себе и окружающим, человека, из которого, по образному выражению поэта, можно было бы делать самые крепкие в мире гвозди. Книга была восторженно встречена тринадцатимиллионной армией партийцев и комсомольцев. Для одних Павел Корчагин был идеалом для подражания, для других - образом, подкрепляющим их собственные мифы о прошлых подвигах, позволявшие тепло устроиться в настоящем. Для власти повесть, очищенная цензурой от большевистского демократизма первых лет, была художественной предтечей будущего сталинского «Краткого курса истории ВКПб».
Один из самых вдумчивых советских литературоведов Л.А. Аннинский считал это произведение повествованием о людях, «обрученных с идеей». В известном смысле это так и есть. Однако обрученность (как обруч на бочке) закрывала Островскому и его советскому интерпретатору возможность видеть реальный исторический процесс в его трагической глубине и противоречивости. Для героя Павла Корчагина не существует ни начатков сталинского тоталитаризма, ни трагедии коллективизируемой, гибнущей от голода деревни. Живя как бы вне времени, он проповедует одно и то же - ни на минуту не затухающую классовую борьбу. Кажется, притухнет огонь борьбы и прервется жизнь героя. Собственно, этому и не дают случиться: ведь в постоянном накале классовой борьбы, которая, как говорил Сталин, будет все более возрастать по мере продвижения к социализму, и состоит тайна советского тоталитаризма, в художественной форме представленная и оправданная Николаем Островским.
Ключевые слова: Россия, Октябрь, революция, большевизм, тоталитаризм, героизм, фанатизм, человек, партия, комсомол, народ.
Nikolai Ostrovsky: «a place in the iron battle for power». Russia on the eve and after October. Article two
S.A. Nikolsky
To reveal the theme of Russia after October, 1917, Nickolai Ostrovsky's book «How steel was tempered» is one of the most significant. In it, in its purest form, there is a portrait of an ideal revolutionary - a Bolshevik, merciless not only to the enemy, but to himself and others as well, a man, from whom, according to the poet's figurative expression, there could be made the strongest nails in the world. The book was enthusiastically received by the thirteen million army of party members and Komsomol members. For some, Pavel Korchagin was an ideal to emulate, for others - an image that reinforced their own myths about past heroic deeds, allowing them to settle warmly in the present. For the authorities, the story, cleared by censorship from the Bolshevik democracy of the first years, was an artistic forerunner of the future Stalinist «Short course of the AUCP history».
One of the most thoughtful Soviet literary critics, Leo Anninsky, considered the story to be a story about people «engaged to an idea». In a sense, this is true. However, the engagement prevented both Ostrovsky and his Soviet interpreter from seeing the real historical process in its tragic depth and contradictions. For the hero Pavel Korchagin, there are neither the beginnings of Stalinist totalitarianism, nor the tragedy of a collectivized, starving village. Living as if out of time, he preaches the same thing - a class struggle that never fades for a moment. It seems that the fire of struggle will be extinguished and the hero's life will be interrupted. In fact, this is not allowed to happen: the constant intensity of the class struggle, which, as Stalin said, will grow more and more as we move towards socialism, is the secret of Soviet totalitarianism, represented and justified in an artistic form by Nikolai Ostrovsky.
Keyword: Russia, October, revolution, Bolshevism, totalitarianism, heroism, fanaticism, man, party, Komsomol, people.
Политический и историософский контекст книги
Книга Н.А. Островского «Как закалялась сталь» была той, которая наиболее активно поддерживалась властью и была с восторгом встречена молодым и зрелым большевистским политическим сообществом в первой половине 30-х годов прошлого века. Однако если отбросить ангажированные руководством страны срежиссированные властью и самопроизвольные читательские отклики на нее, а также посвященные ей однотипные в своих восторгах литературоведческие и иные научные исследования, окажется, что по - настоящему серьезных ее осмыслений не так уж много и к ним должно проявить особое внимание. В этом контексте несколько раз подготавливавшаяся к печати и в силу разного рода цензурных ограничений откладывавшаяся монография Л.А. Аннинского «Обрученные с идеей. (О повести „Как закалялась сталь” Николая Островского)» на мой взгляд значится среди первых.
Возможно, самый сильный вывод, который делает ее автор, таков: «„Как закалялась сталь” - ключевая книга советских лет нашей истории, в ней - разгадка того, что произошло с нами и Россией. ...Это исповедь, пронявшая миллионы» [Аннинский, web]. Означают ли эти слова, что исследователь и в самом деле нашел в книге столь важную для понимания России разгадку смены общественно-экономических укладов? Вряд ли. Более того: думаю, Лев Александрович добросовестно заблуждался. Повесть «Как закалялась сталь» - напротив, наименее подходит для цели формулирования и решения этой грандиозной задачи. Она - всего лишь об одном из многих явлений революционных процессов в России. В ней, например, нет свойственного творчеству философствующих писателей (Андрея Платонова, например) философско-художественного исследования революционной предыстории, анализа смыслообразующих революционных элементов, объемного изложения самого революционного конфликта, намечающихся перспектив его разрешения [Неретина, Никольский, Порус, 2019]. В ней также нет шолоховской психологической глубины персонажей, к тому же не расположенных только с одной, как у Островского, «красной», стороны, а по обе стороны границы, разделяющей сражающихся. Повесть «Как закалялась сталь» одностороння по своему предмету, узко тенденциозна, поскольку с документальной точностью представляет позицию всего лишь одного из многих участников процесса преобразований. И уже по этой причине она не может быть отнесена к произведениям философско-художественным, которым свойственна отстраненная позиция автора, с которой только и можно попытаться охватить явление в целом.
Тем не менее, ее ценностно-смысловое содержание для понимания российской философии истории нельзя и преуменьшать. В ней, в образе главного героя, художественно-документально, хотя и узко-конкретно, представлено одно из центральных действующих лиц тогдашнего революционного взрыва. Это не теоретик, не политик и, конечно, не миллионная частица мало сознающего, полу-дикого народа, почти лишенного индивидуальности, но зараженного не знающей границ, все сжигающей ненавистью и всепоглощающим желанием немедленно отнять и присвоить - не важно, вещь или жизнь. (О том, что именно это настроение преобладало и, более того, поощрялось идеологами «революционного убийства» с первых дней прихода большевиков к власти, а позднее и с помощью специально созданных инструментов - от взятия заложников и концлагерей до бессудных массовых убийств по классовому признаку, написаны горы текстов. В максимально краткой и, одновременно, предельно обобщающей форме это настроение передал, например, Евгений Замятин в рассказе «Дракон» [Замятин, web]). Герой повести - утративший человеческий облик от многолетней нечеловеческой жизни в окопах и крови крестьянин - выходец из российской сельской глубинки.
Павел Корчагин Островского - смышленый рабочий парень, в меру хлебнувший «барства дикого», охваченный жаждой знания, нашедший в большевиках своих учителей и вождей, фанатично уверовавший в их правду и столь же фанатично по крупицам и неуклонно отдающий собственную жизнь за ее торжество и обещанное ею благо. Герой настолько «верующий большевик», что даже не видит гигантских перемен, происходящих в реальности. Корчагин - не только, а, возможно, и не столько реальный персонаж, сколько воспетый властью эталонный партиец - ни в чем не сомневающийся исполнитель, всецело поглощенный грандиозными прожектами фанатик-фантазер.
Нужно отметить, что не на начальном этапе революционного процесса (примерно, до разгона Учредительного собрания в январе 1918 года), а уже в ходе развернувшейся борьбе «красных» и «белых», в которую включается Павел, усомниться в неправоте «красных» и в самом деле было трудно и не всякому уму под силу. То, что продолжали отстаивать «белые», уже исторически себя изжило, во многом обнаружило свою бесчеловечность и потому вызывало справедливую ненависть и желание отказаться от этого прошлого навсегда. К тому же, в отличие от «белых», за «красными» были неиспробованные возможности и фантазии о новой, казавшейся лучшей, чем раньше, жизни, обещания и мечты о «светлом будущем», а чем далее разворачивалась гражданская война, тем более в ней накапливался требующий реализации потенциал справедливой мести за погибших родных и друзей.
Личная судьба героя - плохо в художественном отношении представленная, но вполне достоверная документальная история и, одновременно, умело сконструированный миф о неизбежном наступлении светлого завтрашнего дня. В нем - отражение реальности и, в то же время, надежда всех революционеров-большевиков: и тех, кто вчера боролся за новую жизнь и теперь фанатично не принимал «нэпмановского зигзага»; и тех, кто сегодня посчитал себя достойным не только нескончаемых партийных нагрузок, но и положенных новой номенклатуре заслуженных житейских благ.
Каков же путь героя повести как самого по себе, так и в интерпретации Л.А. Аннинского, кажущейся убедительной на первый взгляд?
Советское мышление и загадка «переворота революционного духа»
Конечно, Л.А. Аннинский ни в коем случае не наивный апологет ультра-революционности и по этой причине не видящий ее перерождения по мере становления в стране сталинского тоталитаризма. Говоря о революционной эпохе, в которой живет Корчагин, литературовед подчеркивает: «Славный романтический дух в ней, конечно, воплотился. Но вот теперь самый дух этот перевернут в нашей эмоциональной памяти, а истоки его по-прежнему не очень ясны историческому разуму. То есть масса факторов известна: нетерпимость, репрессии, гибель крестьянства, лагеря, иллюзии, ложь, - но духовный поворот, сделавший все это возможным, - все еще таится во тьме» [Аннинский, web]. Честная констатация и в то же время признание, что ответа на главный вопрос у автора нет.
Как же стал возможен «переворот революционного духа»? Ведь, по словам исследователя, корчагиными было «почти осуществлено царство справедливости» для «целого мира». Благодаря этим «людям - гвоздям» весь российский мир начавшейся справедливости, «все это строение стало реальностью», а то, что случилось потом - «репрессии, лагеря, ложь» и т. п., выходит, случилось неизвестно почему, в силу какого-то «духовного поворота» неизвестной природы.
Аннинский не ищет ответа на этот вопрос. Вместо этого, и в этом главное, на мой взгляд, его заблуждение, он предполагает наличие некой внешней причины, сделавшей возможным трагический «духовный поворот», который разрушил «почти осуществленное царство справедливости». Более того, свою ошибку исследователь усугубляет, так как исключает для себя предположение: а не берут ли свое начало истоки этого «духовного поворота» в самих вершителях революционного действия? И, возможно, истоки «духовного поворота» не только в Корчагине и его непосредственном окружении - рабочих «парнях- братишках», но и в тех миллионах участников революции, которые в круг внимания Островского не попали?
По-настоящему, Островский подробно рассматривает только одного-единственного человека, олицетворяющего собой эталон низового комсомольского актива. Но ведь, и это вопрос не для автора повести, но для исследователя Аннинского, эти «братишки-парнишки» - сегодня всего лишь младшие управленцы нарождающейся советско-партийной бюрократии, а завтра - полноценные господа новой жизни с новым «хозяином», новыми крепостными и новыми надсмотрщиками. Вспомним, что окончательная расправа Сталина с «ленинской гвардией» и управленцами- большевиками - участниками Октябрьского переворота и гражданской войны - к концу 1937 года была завершена. Но то, что сама эта жизнь от года к году все больше перестает быть партийной демократией и превращается в самодержавный тоталитарный строй, Островский, доживший до декабря 1936 года, либо не знает (что вряд ли возможно), либо не хочет знать. Фанатик всегда видит только свою идею, но не реальность.
Рабочие материалы и даже уже написанные части повести, например, о «Рабочей оппозиции» и об оппозиции Льва Троцкого, о которых Островский намеревался сообщить читателю, цензурой были изъяты и впоследствии утрачены, в силу чего высказаться по этому вопросу более определенно у исследователей возможности нет. Лишь отмечу, что для власти возможные критические наблюдения автора о реальной жизни - коллективизации и все более разворачивающегося в стране террора, в том числе преследующего цель смены элит, были неприемлемы. Наоборот - нужен был кристально чистый, ни в чем не перечащий сталинизму герой, органически ему предшествующий и органично в него врастающий. И Островский - вольно или не вольно - этому правилу следовал.
На время допустим, что писатель и в самом деле не знает о разворачивающейся в стране крестьянской трагедии, не замечает нарождающегося тоталитаризма и, следовательно, не может предположить его общественную пагубность. Но что об этом думает живущий на полвека позже наш современник Л. А. Аннинский? В его исследовании ожидаемого и логически необходимого ответа на этот вопрос нет. Вместо этого находим: в это время «воцаряется новая эпоха в литературе - эпоха всеобщей государственной консолидации. И вот уже знаменитое постановление ЦК партии от 23 апреля 1932 года разом пресекает деятельность всех групп и ассоциаций, начиная со свирепого, измучившего всех РАЇ II 1а и кончая последними попутническими пристройками, и в это новое, объединенное, освобожденное от старых колючек, перепаханное, ожидающее поле падают семена простых всеобщих лозунгов: единый союз писателей, единый принцип: пишите правду, единый метод: социалистический реализм. 1932 - год великого перелома в литературе» [Аннинский, web]. И это все, что нужно нам знать о социальнополитическом контексте, в котором творит Островский? Что это, если не уход от проблемы?