«Ничья земля» Десанки Максимович в свете теории интертекстуальности
Снежана Пасер-Илич,
Нови-Пазарский университет, (г. Нови-Пазар, Республика Сербия),
В статье поднимается вопрос существования устно-поэтического и мифологического фона в стихотворениях сборника «Ничья земля» Десанки Максимович. Задача исследования состоит в рассмотрении особенностей поэтического мира автора этого сборника в контексте устной поэзии и прозы, а также в рамках сербской этномифологии. Особое внимание уделяется анализу хронотопа и переходных обрядов, проиллюстрированных отдельными стихотворениями. Стихотворения сборника предстают перед читателями как многослойная структура, которая благодаря пласту устной традиции ведёт исследователей к глубинам славянской мифологии. Делается вывод, что автор тщательно выбирает определённые элементы из фольклорного корпуса, которые затем включаются в поэтические произведения. Поэтесса не создаёт свои стихотворения на интерпретации фольклорных элементов, а интегрирует их в новый контекст, развивая их, меняя и расширяя уже сложившиеся в преданиях системы значений. В итоге фольклорные элементы (мотивы, символы, герои, композиционные приёмы) обретают новые коннотации, однако, их понятийное ядро сохраняется. Соответственно, эти стихотворения можно считать новой интерпретацией фольклорного фонда. Методология исследования опирается на интертекстуальный, и прежде всего, на диахронический подход. В статье с помощью метода научного анализа исследуются глубинные структуры образцовых стихотворений сборника «Ничья земля». Данное исследование позволяет прийти к выводу, что этот сборник отражает важное качество авторской поэтики: использование фольклорных сербских песен и мифов в качестве толчка к созданию собственных стихотворений.
Ключевые слова: поэзия, фольклорно-мифологическое наследие, хронотоп, переходные обряды, транспозиция
Snezana Paser Ilic,
State University of Novi Pazar (Novi Pazar, Republic of Serbia),
Nobody's Land by Desanaka Maksimovic in the Light of the Intertextuality Theory
The paper examines the question of an oral-poetic and mythological background existence in the poems of the collection Nobody's Land by Desanka Maksimovich. The objective of the study is to consider the features of the poetic world of this collection's author in the context of oral poetry and prose, as well as in the framework of Serbian ethnomythology. Particular attention is paid to the analysis of the chronotope and transitional rites, illustrated by individual poems. The poems of the collection appear to readers as a multilayered structure, which due to a layer of oral tradition, leads researchers to the depths of Slavic mythology. It is concluded that the author carefully selects those elements from the folklore corps, which are then included in poetic works. A poetess does not create her poems on their interpretation but integrates them into a new context, developing them, changing and expanding the systems of meanings already established in the traditions. As a result, folklore elements (motifs, symbols, heroes, compositional techniques) gain new connotations but their conceptual core remains. Accordingly, these poems can be considered as a new interpretation of the folklore fund. Desanka Maksimovich becomes a poet reinterpreting and saving the domestic literary and mythological heritage from oblivion. Her attention is focused on those components of folklore and mythological creativity, the meaning of which is firmly preserved in the national as well as in the international corps. Desanka Maksimovich's poems were created in such a way as to allow the researcher to get to the bottom of their folklore and mythological basis, and this indicates a well-thought-out author's concept.
Keywords: poetry, folklore and mythological heritage, chronotope, transitional rites, transposition
Введение
Поэзия Десанки Максимович вызывала интерес исследователей уже с периода публикации её первых стихов в 20-е годы XX века. С самого начала поэзию хвалили (Сима Пандурович) или оспаривали (Звонимир Голоб), но в любом случае её явление в литературе оценивалось высоко критиками. В более поздном периоде её литературное творчество обогащается в плане тематики и жанра, тем самым становясь предметом одной докторской диссертации (Ъубица, «Песничко дело Десанке Максимович», Београд, 1972). Углублённое изучение творчества поэтессы начинается с 1994 года, благодаря учреждению «Задужбины Десанки Максимович». Творчество поэтессы стало всё более привлекательным для исследователей, особенно после применения компаративистских подходов, обоснованных на разных уровнях. С одной стороны, поэзию можно связать с зарубежными произведениями (см. сборники: «Измену светова, нови аспекти кижевног дела Десанке Максимович», редактор Миодраг СибиновиЧ, 1999; «Дело Десанке Максимович» у токовима српске и светске кижевности, редактор Слободан Ж. Маркович, 2000), а с другой стороны, в поле зрения исследователей новейшего времени попадает отношение творчества автора и отечественной литературной традиции (сборник: «Традиционално и модерно у стваралаштву Десанке Максимович», редактор Ана, 2008). От первоначальных толкований, привязанных к историческому контексту и биографическим фактам из жизни поэтессы, исследователи обращаются к поэтике и структурности её творчества.
Сборник стихотворений «Ничья земля» вышел в 1979 году - спустя десятилетие после того, как в академических кругах после появления теории интертекстуальности1 её изучение стало чётко очерченным и теоретически обоснованным. Тот факт, что Десанка Максимович была предшественницей и современницей рождения и развития теории интертекстуальности, подтолкнул исследователей, объединённых вокруг издательства «Задужбина Десанки Максимович», проследить значение и смысл текстов, основанных на народных преданиях. Бросается в глаза, что автор с самого начала своей писательской деятельности обращается к устному народному творчеству. Она это делает, ссылаясь на предания, уже написанные авторские тексты, а именно на их сильные позиции (под этим мы понимаем стереотипы, жанровые коды, формулы, картины, мотивы и темы из мифологического корпуса), расширяя границы текста, углубляясь в забытые пласты славянской мифологии.
В этой статьей делается обзор стихотворений автора с точки зрения интертекстуальности в расширённом понимании (с позиций общей интертекстуальности). Посредством устно-поэтического фона можно добраться до глубочайших слоёв сборника, относящихся к миру славянской мифологии. Для понимания стихотворений автора требуются знания о социально-культурном и традиционном дискурсах - этот приём используется в рамках общей текстуальности [см.: 6, с. 51-55].
Статья опирается на уже существующие исследования, но тем не менее стремится их дополнить углублённым анализом стихов сборника «Ничья земля». На конкретных примерах мы стремился показать природу интертекстуальных связей стихов автора с отечественной литературной традицией.
Методология и методы исследования. В данном исследовании используются литературно-исторический, этнографический и мифологический подходы к изучению сборника стихотворений «Ничья земля». На основании изложенного был сделан вывод о богатстве этномифологической основы сборника. Исследуются авторские приёмы создания новых смыслов, задействованные поэтессой при попытке включить традиционный фольклорно-мифологческий корпус в поэтический мир своего произведения, сохраняя их исконную семантику.
Результаты исследования и их обсуждение. В начале исследования появилась потребность определить хронотоп сборника, именно он в большей степени определяет его ключевые мотивы, а также их отношение к представлениям, существующим в преданиях. По определению М. М. Бахтина, хронотоп представляет собой «существенную взаимосвязь временных и пространственных отношений, художественно освоенных в литературе или в литературном произведении» [2, с. 193-194]. В нём происходит «слияние пространственных и временных примет в осмысленном и конкретном целом» [Там же]. Позиция лирического субъекта в «Ничьей земле», тональность его стиха и репертуар мотивов существенно определяются хронотопом1 Непосредственное изучение отношения между текстами (интертекстуальность) началось только во второй половине 60-х годов ХХ века, но представление их соотношении существует ещё с античных времён. См.: [6, с. 59]. Это только подтверждает суждение М.М. Бахтина о значимости хронотопа: «Хронотоп как формально-содержательная категория определяет (в значительной мере) и образ человека в литературе; этот образ всегда существенно хронотопичен» [2, с. 194].. Пространственно-временной аспект не является всего лишь статичным фоном, на котором разыгрываются «события» в стихотворениях, а закрепляет за собой определённые смыслы, задействованные в процессе их восприятия и толкования.
Основное разделение пространства в культурах многих народов - разделение на «своё», а именно уютное, дружелюбное пространство безопасного существования, подконтрольное богам-защитникам, и «чужое» - как далёкое, дикое, хаотическое пространство. Образ другого олицетворяет собой пространство неопределённости: какой-то дикий мир. Народ воспринимает его как преддверие мира, где обитают хтонические существа. В нём опасность для человека представляли не только хищники, но и разные демонические создания. Всё же человек не остался полностью закрытым для иного мира, он сумел «придумать (и) привычные формы общения с потусторонним миром: как с покойниками, так и с богами, тем самым позволив человеческому духу объять всю Вселенную» [12, с. 47]. Именно так понимаемое разделение пространства позволило поэтическому субъекту как в народной, так и в художественной литературе пребывать в иномирии и общаться с существами обоих миров.
Пространство «Ничьей земли» семантически и денотативно больше всего напоминает картину «чужого» или «иного» мира, свойственную поэтике сказки. В сказках небесный мир разделяется на «промежуточное пространство» (между небом и землёй; в нём находится башня, крона дерева, крыша дворца, замок) и на небесное царство (золотые дворцы). Промежуточное пространство охарактеризовано неопределённо (мы не знаем, кому оно принадлежит), таинственно (мы не знаем, кто им владеет), с ярко выраженной дихотомией воздушной пропасти и прочной тверди земли. Пространство устной сказки объединяет яркие противоположности: вниз - вверх, земля - воздух, земной - ничей мир [15, с. 173]. Промежуточное пространство приобретает качества потустороннего мира: в нём проживают иномирные существа - дракон, великан, заключённая в башне царевна. Этот мир доступен героям, так как они могут самостоятельно попасть туда, без помощи посредников. Предметы и существа в этом мире те же самые, что и в нижнем - земном мире.
В стихотворениях «Ничьей земли» мы обнаруживаем картину мира, ведущую происхождение от народных преданий, которая получила одну из возможных конкретизаций в устной сказке. Пространство в сборнике - мифическое, помещённое ни на небесах, ни на земле. Следовательно, речь идёт о промежуточном пространстве, о пограничном междумирии. Известно то, что оно не при надлежит живым. В сборнике оно представлено как преддверие мира мёртвых.
В начале сборника поэтический субъект отзывается из ничьей земли. Он говорит, исходя из нынешней перспективы, чтобы представить пространство, в котором он обитает - мир ничьей земли. Она пустая и мрачная, сулящая несчастье. В ней не слышно солярных птиц, а звучат голоса тех, кто принадлежит хтоническому кругу:
На ничьей земле даже в утреннем гуле1 Ухают совы,
Этот край не для солнцем зачарованной птицы Этот и все последующие отрывки из сборника приводятся со ссылкой на перевод «Ничьей земли» на русский язык. См.: Максимович Д. Слово о любви: стихотворения: пер. с серб.-хорв. / предисл. Н. Кореневской. - М.: Худож. лит., 1988. - 366 с. Максимович Д. Полное собрание сочинений: в 10 т. - Белград: Задужбина Десанки Максимович, 2012. - Т. 2. - С. 551..
С растительным и животным миром ничьей земли происходит всё с точностью до наоборот по отношению к этому, «привычному» миру:
Что земля тебе эта, где кузнечиков нету,
Где не завяжется мака платочек,
Где не раскроется лилия затемно Там же..
В этом пространстве всеобщий мор охватил людей. Их жалкое существование представлено с помощью ряда эсхатологических картин: там «не обнимутся лунною ночью», там «утро не станет свадебным», перед уходом они стирают следы своего существования («Где поспешно в дорогу сундуки запирают, / Очаги золой засыпают, / Топят поля, отступая»), ведь ещё при их жизни «Уже подытожены / Сердца удары, шаги и минуты». Очевидно, что в этом мире узнаваемы все ценности нашего мира, но они в нём обретают отрицательные коннотации - всё движется по направлению к упадку, обречённости, не оставив и следа от бодрости и сердечности. Такая семантика мира передаёт образы хтонического мира в народном представлении По представлениям народа, иной мир имел иные признаки, отличающиеся от мира живых. Это «перевёрнутый мир», в котором вступают в силу иные правила развёртывания событий и поведения по отношению к тем, что находится в мире живых..
Сиюминутность и смерть, как её спутница, уже овладели ничьей землёй. Стихотворение «Предупреждение» доносит до нас темнейшее, жуткое видение этой земли тишины Голос в народных поверьях славян является признаком «этого» света. «Тот» свет примечателен отсутствием голоса, то есть тишиной [16, с. 123, 124].:
Серны живут здесь с испуганным взглядом,
Певчие птицы, чьи сломаны крылья,
Люди живые, чьё вырвано сердце;
Здесь не затянутся раны до смерти1.
По древним поверьям, серны были способны своим взглядом вернуть воде первоначальную чистоту. Мотив оленя (мужской аналог серны) на источнике - мифологического происхождения - он известен по сербским лирическим песням. Песня из первого сборника Вука Караджича «Ранило2 в Вербное воскресенье»3 доносит до нас картину оленя, «рогами мутившего воду, <...> но очищавшего её глазами»4. В пространстве «Ничьей земли» олени потеряли свою магическую способность очищать воду (у них взгляд испуганный), и поэтому всецелого восстановления и очищения не будет. Следовательно, нет никакой возможности для циклического возобновления жизни.
Очевидно, что ничья земля связана со смертью, хотя нигде она не именуется миром мёртвых. Она двойственна: в пространственном смысле может находиться в глубине (в стихотворении «Предупреждение»), а также и в небесной вышине (в стихотворении «Между планетами»). Такое пространственное представление мира мёртвых было знакомо древним народам. Они считали, что нижний мир, то есть мир мёртвых, находится на небесах, ведь туда попадают души покойников, хотя они также знали о распространённом поверье, согласно которому, покойники живут под землёй или на каком-то вымышленном далёком острове [8, с. 348].
Субъект речи не принадлежит полностью тому миру, хотя он ему физически близок. На него наложен определённый запрет на принадлежность и этому миру: «Только мне запрещается сорвать / звёзды и планеты, / Как Еве яблоко» («Между планетами»). Кажется, что субъект застрял в этом промежуточном пространстве, как царевна в народной сказке «Башня ни на небе, ни на земле». Поэтому субъект речи говорит про себя: «Я стою на башне: ни на небе, ни на земле». Отсюда невозможно самостоятельно освободиться: «Без крыльев, чтобы в небо улететь, / Без силы, чтобы в пропасть броситься». Возможность спасения есть, но не как в сказке в виде возвращения на землю при помощи спасателя - младшего брата, а как возможный уход в верхнее пространство неба (верхнее небо) при помощи спасателя, приходящего именно из «неба вселенского здания» (приведены строки из стихотворения «Башня ни на небе, ни на земле», о котором мы поговорим чуть позже). Итак, жизнь на земле субъекту речи не представляется возможной. Населяющий это пространство субъект речи ещё называет его «землёй невозврата».