2. Следующий композиционный элемент - изложение - условно может быть разделен на три топоса: страдание, воспоминание и упование. Лексической скрепой, поддерживающей единство этого композиционного элемента, являются наречия времени, образующие антонимическую пару: прежде (в прежние дни) - ныне (днесь). Это противопоставление заложено уже во вступлении и проходит через весь текст:
(1) Лишихся прежде желанья еднаго,
А потом паки також и другаго...
(2) Кто днесь мне послет горьких слез криницы,
(3) Оплакал б я свои плачущи зеницы.
(4) Где прежние наши забавы девались,
Ныне кровь сердцу моему претворились...
(5) Пойду в чертоги, где прежде бывахом
(6) На что ж мы прежде любовь совершали
(7) Сердце ковати Волкана не звали.
(8) Како мы прежде усты (?) совершахом,
Быть неразлучны в любви обещахом.
Днесь же ни в очи друг друга видаем,
Токмо в надежных сердцах пребываем.
(9) Днесь рассеяны мы в разные страны,
Ох, мне смертные умноженны раны.
А. В топосе страдание ведущими временными формами являются презенс и перфект:
О, друг мой сладкий, друг любезнейший, Паче лучь солнца в любви прекраснейший. Кто днесь мне послет горьких слез криницы, Оплакала б я свои плачущи зеницы.
Где прежние наши забавы девались,
Ныне кровь сердцу моему претворились.
Что так с тобою рано разлучились,
В разные страны, ах, мы отлучились.
Или не в союзной планете рожденны,
Что так с тобою скоро разлученны.
О, свете земный скоро превратливый,
Ох, нам случаю зело нещастливый!
Никогда маю в веселии быти,
И не могу аз тя, друга забыти.
Заре нощная - мысль во слезах тонет,
Денница к небу - сердце мое стонет.
Солнце восходит - по тебе рыдаю,
Солнце - к полудни - тяжко воздыхаю.
Солнце на запад - то мне обмирати,
Во сне на ложе в слезах утопати [9, с. 305-306].
Б. Единственный раз форма, которую можно условно назвать имперфектной, встретилась в топосе «воспоминание»:
Пойду в чертоги, где прежде бывахом,
Любви афектом друг друга лобзахом.
Не могу прежде на порог вступати,
Доколь не буду аз слез изливати.
Вспомню словеса наши прелюбезна,
Також и дела в дружестве полезна.
На что ж мы прежде любовь совершали,
Сердце ковати Волкана не звали.
Како мы прежде усты (?) совершахом,
Быть неразлучны в любви обещахом [9, с. 306].
Появление формы имперфекта в подобном контексте можно считать вполне закономерным: семантически она выражает здесь «давнопрошедшее» («преждепрошедшее») время, одновременно передавая и семантику длительности и итеративности (повторяемости). Весь топос выстроен в книжном стилистическом ключе (аз, чертоги, инфинитивы c безударным -ти), не противоречит этому и европеизм афект, который, как и другие немногочисленные европеизмы и мифологизмы (дама, амур и т. п.), включается в Петровское время в арсенал книжных стилистических средств. Заметим, что именно по этой причине европеизмы нередко получали архаичные окончания: они осмысливались как элемент книжной культуры, элемент литературной отделки произведения, и «комически» подобные контексты звучат только для нашего читательского уха, но отнюдь не для читателя Петровского времени.
Обратим, однако, внимание на то, что имперфект - отнюдь не облигаторная форма в данном топосе. В том же контексте в той же функции встречается и «эловая» форма: На что ж мы прежде любовь совершали, Сердце ковати Волкана не звали. Однако имперфект здесь задает и создает модальновременную рамку топоса: он открывает то- пос и закрывает его, обозначая тем самым границы. Ср. предыдущий контекст - топос «страдание», в котором организующей временной формой является презенс:
Заре нощная - мысль в слезах тонет,
Денница к небу - сердце мое стонет.
Солнце восходит - по тебе рыдаю,
Солнце к полудни - тяжко воздыхаю.
Солнце на запад - то мне обмирати,
Во сне на ложе в слезах утопати [9, с. 306].
Далее следует «импрефективный» топос «воспоминание» (Пойду в чертоги, где пре- жде бывахом, Любви афектом друг друга лобзахом... Быть неразлучны в любви обе- щахом). А следующий топос опять переводит лирическое повествование в план настоящего: Днесь же ни в очи друг друга видаем, Токмо в надежных сердцах пребываем. На границу топосов указывают и наречия прежде - днесь, разделяющие топосы, но одновременно и соединяющие их в единое произведение. Средством семантического сопряжения первого и второго топосов является итеративная семантика цикличности.
В первом топосе (страдание) она создается лексическими средствами, указывающими на повторяемость (заре нощная - денница к небу - солнце к полудни - солнце на запад), а в следующем топосе (воспоминание) для этого как раз и понадобились формы имперфекта. Третий топос, возвращаясь в план настоящего, носит в то же время и подытоживающий характер (Днесь же ни в очи друг друга видаем, Токмо в надежных сердцах пребываем), в силу чего итеративное значение сменяется значением настоящего постоянного и даже вневременного (абстрактного).
В. Топос «упование», завершающий основную часть «плача», опять переводит изложение в ирреальный план путем использования форм сослагательного наклонения. Лексическим средством, создающим композиционное целое в этой части риторического построения, является наречие лучше:
Дабы пребыли во веки удружны,
Купно бы оба были неразлучны.
Лутче с тобою прежде дружитца,
Нежель днесь, не видя тебя, крушитца.
Вем яко бы всех и мя оставили,
Не болши по мне в печали скорбели.
Ибо кляхомся мы нелицемерно,
Дабы до смерти в дружбе жити верно.
Двое нас телом - мысль сердцем единым,
Ах, разлучила нещастна година.
Что един хощет купно мы желаем,
Что ж ненавидим, тое отметаем.
Днесь рассеяны мы в разные страны,
Ох, мне смертные умноженны раны.
Лутче бы в нас Марсу меч свой утопити,
И моею кровью стрелы упоити.
Тело бы наше вкупе умертвилось,
Во едином гробе мы положились
Лутче Позефора нас бы умертвила,
Очеса песком гробным нас покрыла
[9, с. 306-307].
Оптативные топосы развивают возникшую тему вечности, постоянства любви, но поданную уже в ином модальном ключе: Дабы пребыли во веки удружны, Купно бы оба были неразлучны... Ибо кляхомся мы нелицемерно, дабы до смерти в дружбе жити верно. В последнем случае опять понадобилась имперфектная форма, но она уже характеризуется некоей пространственно-временной нелокализованностью.
Еще одна закономерность модально-временной организации всего текста - постепенное ослабление временной локализован- ности и усиление абстрактности. С этой точки зрения весь текст распадается на четыре части: (1) ведущий топос - страдание, организующие формы времени - настоящее актуальное и перфект в собственно перфектном значении; (2) ведущий топос - страдание, организующая форма времени - настоящее повторяющееся; (3) топос «воспоминание», организующая форма времени - импрефект в итеративном значении; (4) ведущий топос - упование; организующие модально-временные формы - оптатив, настоящее постоянное.
3. Заключение представляет собой «воззвание» и выстроено в императивно - оптативном ключе:
Ах бо ты, Венера, к тебе прибегаю,
Тебе молитву аз простираю.
Яви нам ныне своей благодати,
Пошли Купиду паки нас собрати.
Да мы, друг друга зряще, веселились,
Верно до смерти в любви насладились [9, с. 307].
Проведенный анализ системы временных форм в структуре лирико-повествовательных топосов позволяет сделать два вывода - частный и общий.
1. Частный вывод касается функционирования временных форм. Архаичные времена в исследуемых текстах не представляют собой абсолютно «пустых форм». «Пустыми» их можно назвать только в том смысле, что они, утратив свои исконные значения, используются как стилистическое средство. Однако, являясь стилистическим средством, они в то же время, наряду с другими глагольными формами, создают модально-временную рамку топоса, включаясь тем самым в текстовую глагольную парадигму и преобразуя свои старые грамматические значения в соответствии с новыми условиями функционирования в контексте.
2. Во всех случаях архаичные глагольные формы используются по принципу стилистического согласования, все контексты, в которых они встречаются, выдержаны в книжном стилистическом ключе. Это позволяет сделать общий вывод о характере нормы переходного периода.
Можно утверждать, что любовная лирика Петровской эпохи, несмотря на молодость, новизну этого жанра для русской литературы, - это поэзия традиционных форм, устойчивых топосов. Противоречия в этом утверждении нет, поскольку литература Петровской эпохи, как и литература предшествующего периода, основывалась на канонах риторики; поэтому к относительно новому материалу (любовной теме) применялись старые риторические правила и образцы («приклады»), пришедшие из «Риторик» и «Поэтик» XVII века. Обновление этих образцов заключалось лишь в том, что они приспосабливались авторами к выражению нового содержания, а для такого приспособления, естественно, рекрутировались языковые средства и из «галантной» западноевропейской литературы (мифологизмы, европеизмы), и из народной поэзии. При этом очевидно, что в структурировании текста лексика участвует через грамматику, следовательно, архаичные грамматические формы, которые при поверхностном рассмотрении кажутся непонятными «реликтами», немотивированными «окказионализмами», входят в текст не сами по себе, а в составе традиционных формул. И как только литература выработала новые формы выражения, перестав нуждаться в традиционных формулах, вместе с ними вышли из употребления и простые претериты, и прочая грамматическая архаика. грамматический русский литературный язык лексика
Для нас важен тот факт, что при этом обновлении риторического арсенала в связи с новизной содержания происходило соединение в пределах одного контекста традиционного и нового, тем самым шло обновление литературного языка, с постепенным вытеснением архаизмов по мере преобразования традиционных формул. Якобы характерные для Петровской эпохи языковая пестрота, безнормие, причудливое смешение разнородных языковых форм, о чем часто пишут исследователи, - это только внешняя сторона происходивших в литературном языке процессов. Нормативное мышление предшествующей эпохи не могло бесследно исчезнуть в бурное время реформ: оно проявилось в создании новой нормы переходного периода (Н.И. Гайнуллина [10; 11]), сущность которой заключалась в приспособлении традиционно-книжных форм для выражения нового содержания и в восполнении неизбежно возникающих при этом лакун новыми языковыми средствами разного генезиса.
Список литературы
1. Левин В.Д. Краткий очерк истории русского литературного языка. М., 1964. 248 с.
2. Живов В.М. Очерки исторической морфологии русского языка XVII-XVIII веков. М., 2004. 655 с.
3. Ларин Б.А. Лекции по истории русского литературного языка. СПб., 2005. 416 с.
4. Гайнуллина Н.И. Эпистолярное наследие Петра Великого в истории русского литературного языка XVIII века. Алматы, 1995. 276 с.
5. Гайнуллина Н.И. О смешанном характере русского языка и норме переходного периода // Вестник КазНУ. Серия филологическая. 2004. № 2 (74). С. 4-7.
6. Колесов В.В. Древнерусский литературный язык. Л., 1989. 296 с.
7. Колесов В.В. История русского языка. Москва; Санкт-Петербург, 2005.
8. Лахманн Р. Демонтаж красноречия. СПб., 2001. 366 с.
9. Позднеев А.В. Неизвестная поэтесса Петровского времени // Русская литература на рубеже двух эпох (XVII - начало XVIII в.). М., 1971. С. 305-307.
10. Гайнуллина Н.И. Заимствованная лексика в «Письмах и бумагах Петра Великого» (К проблеме освоения слов иноязычного происхождения в Петровскую эпоху): дис. ... канд. филол. наук. Алма-Ата, 1973.
11. Гайнуллина Н.И. Языковая личность Петра Великого (Опыт диахронического описания). Алматы: КазНУ, 2002.
References
1. Levin V.D. Kratkiy ocherk istorii russkogo literaturnogo yazyka [Short Note of Russian Literary Language History]. Moscow, 1964, 248 p. (In Russian).
2. Zhivov V.M. Ocherki istoricheskoy morfologii russkogo yazyka XVII--XVIII vekov [Historical Morphology Notes of the Russian Language 17th-18th Centuries]. Moscow, 2004, 655 p. (In Russian).
3. Larin B.A. Lektsii po istorii russkogo literaturnogo yazyka [Lectures on the History of the Russian Literary Language]. St. Petersburg, 2005, 416 p. (In Russian).
4. Gaynullina N.I. Epistolyarnoye naslediye Petra Velikogo v istorii russkogo literaturnogo yazyka XVIII veka
[Epistolary Heritage of Peter the Great in the History of the Russian Literary Language of the 18th Century]. Almaty, 1995, 276 p. (In Russian).
5. Gaynullina N.I. O smeshannom kharaktere russkogo yazyka i norme perekhodnogo perioda [On the mixed nature of the Russian language and the norm of the transition period]. Vestnik KazNU. Seriya filologi- cheskaya - KazNUBulletin. Philology Series, 2004, no. 2 (74), pp. 4-7. (In Russian).
6. Kolesov V.V. Drevnerusskiy literaturnyy yazyk [Old Russian Literary Language]. Leningrad, 1989, 296 p. (In Russian).
7. Kolesov V.V. Istoriya russkogo yazyka [History of Russian Language]. Moscow; St. Petersburg, 2005. (In Russian).
8. Lakhmann R. Demontazh krasnorechiya [The Dismantling of Eloquence]. St. Petersburg, 2001, 366 p. (In Russian).
9. Pozdneyev A.V. Neizvestnaya poetessa Petrovskogo vremeni [An Unknown Poetess of Peter the Great's Era]. Russkaya literatura na rubezhe dvukh epokh (XVII - nachalo XVIII v.) [Russian literature at the turn of two eras (17th - early of 18th century)]. Moscow, 1971, pp. 305-307. (In Russian).
10. Gaynullina N.I. Zaimstvovannaya leksika v «Pis 'makh i bumagakh Petra Velikogo» (Kproblиme osvoyeniya slov inoyazychnogo proiskhozhdeniya v Petrovskuyu epokhu): dis. ... kand. filol. nauk [Loanword Vocabulary in the “Letters and Papers of Peter the Great” (to the Problem of Mastering the Words of Foreign Origin in the Peter the Great's Era). Cand. philol. sci. diss.]. Alma-Ata, 1973. (In Russian).