8
ЧОУ ВПО «Балтийский институт иностранных языков и межкультурного сотрудничества»
Некоторые особенности использования модально-временных форм в любовной силлабической поэзии Петровской эпохи
Петр Александрович Семенов
Аннотация
Исследование направлено на выявление характера грамматической нормы литературного языка переходного периода и посвящено памяти Надежды Ивановны Гайнуллиной, моего любимого учителя и друга.
В центре исследовательских интересов Надежды Ивановны был литературный язык Петровской эпохи.
Вопросам освоения заимствованной лексики на материале «Писем и бумаг Петра Великого» была посвящена ее кандидатская диссертация и докторское исследование, статьи и монографии, содержащие глубокое осмысление роли и места Петра Великого в истории русского литературного языка и раскрывающие глубинный смысл происходивших в этот период процессов в литературном языке и, в частности, состояние языковой нормы.
Осмыслен этот далекий от нас период истории русского литературного языка, что имеет особую теоретическую значимость, поскольку речь идет о литературном языке переходной эпохи.
Установлено, что именно такие эпохи дают возможность глубже осмыслить диалектику развития литературного языка, правильно поставить вопрос о соотношении таких важнейших категорий исторической стилистики, как норма, узус, стиль.
Утверждено, что выводы, к которым приходит Н.И. Гайнуллина, имеют важное теоретическое значение.
Сделаны выводы, что предложенное Н.И. Гайнуллиной понимание нормы переходного периода может иметь теоретическое значение не только для Петровской эпохи, но и для любого переходного периода в истории любого литературного языка, в частности, для понимания языковой ситуации нашего времени, которая характеризуется резкой сменой культурно-исторических парадигм, совершенно определенно отразившихся в современном русском языке, в языке наших дней в виде многослойных инновационных наслоений на относительно традиционные формы выражения.
Ключевые слова: русский литературный язык Петровской эпохи; идеи Н.И. Гайнуллиной; нормы переходного периода
Abstract
Some special aspects of the use modal-temporal forms in amatory syllabic poetry of Peter the Great's era
Petr A. Semenov. Baltic University of Foreign Languages and Intercultural Cooperation The research is aimed at revealing the nature of the grammatical norm of the literary language of the transition period and is dedicated to the memory of Nadezhda Gainullina, my favorite teacher and friend.
Nadezhda Ivanovna research interests focused on the literary language of the Peter the Great's era.
The development of loanword vocabulary on the material of “letters and papers of Peter the Great” was devoted to her candidate dissertation and doctoral research, articles and monographs containing a deep understanding of the role and place of Peter the Great in the history of the Russian literary language and revealing the deep meaning of the processes taking place during this period in the literary language and, in particular, the state of the language norm. We comprehend this far from us period of the history of the Russian literary language, which has a special theoretical significance, since it is a literary language of the transition period.
We have established that such historical periods provide an opportunity to understand the dialectic development of the literary language, the right to raise the question of the relationship between the critical categories of historical styles as a norm, language usage, style.
It is approved that findings, which comes to N.I. Gainullina, have important theoretical value. It is concluded that the proposed N.I. Gainullina understanding of the norms of the transition period can be of theoretical importance not only for the Peter the Great's era, but also for any transition period in the history of any literary language, in particular, for understanding the language situation of our time, which is characterized by a sharp change of cultural and historical paradigms, definitely reflected in the modern Russian language, in the language of our days in the form of multilayered innovative layering on the relatively traditional forms of expression.
Keywords: Russian literary language of Peter the Great's era; N.I. Gainullina ideas; transition period norms
О языке Петровской эпохи много спорят, при этом оценки языкового состояния могут носить диаметрально противоположный характер. Ср., например, с одной стороны, высказывание В.Д. Левина: «То, что раньше было сосредоточено на разных полюсах языка, что представляло разные языковые системы, отражая феодальное «двуязычие», могло оказаться бессистемно смешанным в пределах одного произведения. К этому добавился мощный иноязычный элемент, что привело к еще большей пестроте письменного языка.
Сказалось еще и различие в темпах развития и степени традиционности разных сторон языка. Новая для литературного языка лексика - народно-бытовая или западноевропейская - могла получить архаическое, церковнославянское грамматическое оформление, что создает порой, с точки зрения нашего времени, даже комический эффект, звучит пародийно» [1, с. 117-118]. Подобного рода утверждения можно встретить и в работах других исследователей.
Например, В.М. Живов в монографии «Очерки исторической морфологии русского языка XVII- XVIII веков» замечает, что языковая ситуация Петровской эпохи достаточно точно характеризуется метафорой А.В. Исаченко «первобытный хаос»: «Первобытный хаос - это то состояние, из которого рождается новая жизнь. В чем состояла хаотичность нового идиома, поддается объяснению. Те элементы, которые раньше были распределены по разным письменным традициям (по разным регистрам письменного языка), теперь оказываются сваленными в одну кучу, которая в настоящем исследовании именуется «Петровским пулом». Та вариативность, которая раньше была упорядочена фрагментациями узуса по разным регистрам, теперь оказывается неупорядоченной в рамках единого нефрагментированного узуса» [2, с. 541]. При этом в метаязыке, описывающем языковую ситуацию Петровской эпохи, наблюдается незаметное сползание с категории «норма» к категории «узус», говорится о «неустойчивом узусе»: «Этот неустойчивый узус характерен и для начального этапа деятельности академических филологов. В первом академическом издании - имею в виду «Краткое описание комментариев Академии наук» - отдельные переводчики пишут по- разному, и узус в целом отличается большой пестротой» [2, с. 564]. Исследователи как бы признаются в своем бессилии реконструировать норму данного периода и тем самым молчаливо или открыто соглашаются с тем, что нормы как таковой нет, и даже более - нет литературного языка: «Гражданский» язык Петровской эпохи, хотя его нередко называют русским литературным языком нового типа, не обладает основными атрибутами литературного языка: ему не присуща ни общеобязательность, ни кодифицирован- ность, ни полифункциональность» [2, с. 543].
Противоположная точка зрения была в свое время высказана в «Лекциях по истории русского литературного языка» Б.А. Лариным: «Многие историки языка, исходя из плохих переводов, считали язык Петровской эпохи неоправданно пестрым, характеризующимся нелепым смешением славянских и заимствованных элементов. Это поверхностные выводы. Верная оценка языка Петровской эпохи должна опираться на лучшие сочинения того времени, необходимо учитывать, на восприятие какого читателя рассчитаны эти произведения» [3, с. 354-355].
Именно эту точку зрения разделяет Н.И. Гайнуллина, утверждая, что «хаос» и «безъязычие», которые «привычно отмечают исследователи, говоря о данном времени, представляется не как отсутствие всяких норм (это, по нашему мнению, взгляд на языковую ситуацию «сверху»), не как смешение, а как закономерное соединение традиционного и нового, которое наиболее заметно на уровне лексического употребления в текстах этого времени (взгляд «изнутри»). Это представление о языке с позиций функционального подхода, рассматривающего не отдельные уровни системы (строевый подход, свойственный исторической грамматике), а текст как коммуникативное построение более высокого порядка, когда речь идет об употреблении языковых единиц. Именно тогда так называемое «смешение» и тем более хаос предстанут как своеобразная норма переходного периода» [4, с. 17]. При таком подходе, напротив, для осмысления языковой ситуации исследователям недостаточно категории «узус», так как она, по мнению Н.И. Гайнуллиной, не способствует прояснению сущности происходящих в литературном языке процессов [5, с. 6]. Исследователи этого направления стремятся реконструировать норму.
Заметим, однако, что сторонники «подхода Ларина», к которым относится и Н.И. Гайнуллина, для подтверждения своей позиции обычно апеллируют к лексическому материалу. Сторонники противоположной точки зрения («подхода Левина»), напротив, в качестве аргумента широко используют грамматический материал, в особенности морфологию. Это и понятно: если смешение разнородных лексических единиц легко объясняется новыми темами, идеями, понятиями, пришедшими с новой секуляризованной культурой, и тем самым не может свидетельствовать об «отсутствии норм», то вряд ли новое содержание обязательно требовало смешения разнородных грамматических форм. Получается, что новая лексика есть средство восполнения содержательных лакун, и «неологический взрыв» Петровской эпохи сам по себе был не в состоянии поколебать норму, но грамматическая пестрота текстов должна бы служить несомненным доказательством того, что в это время отсутствуют какие-либо кодифицированные нормы и господствует «первобытный хаос».
Тем интереснее посмотреть именно на грамматическую систему с позиций функционального подхода, который отстаивает Н.И. Гайнуллина, то есть проанализировать грамматическую норму не в абстрактном «языке», представленном как набор отвлеченных «парадигм», а в конкретном тексте, с учетом его прагматики, функционального назначения, жанрово-содержательного своеобразия. При этом необходимо учитывать, что предшествующая средневековая культура слова - это риторическая культура, в которой основным строительным материалом текста была словесная формула, а с содержательной точки зрения текст распадался на топосы - законченные в смысловом отношении фрагменты текста, «речевые куски», в пределах которых получает развитие та или иная тема [6, с. 136-147; 7]. Каждый такой топос характеризовался свойственным именно ему набором словесных формул. XVIII век еще не преодолел эту устойчивую традицию:окончательное разрушение топики,
«демонтаж красноречия» (если воспользоваться выражением Р. Лахманн) произойдет позже, в реалистической стилистике XIX века.
Материалом для наших наблюдений будет любовная силлабическая поэзия Петровской эпохи, жанр одновременно традиционный и новый. С одной стороны, любовная лирика была одним из важных проявлений новой светской культуры Петровского времени. Р. Лахманн (правда, несколько упрощая ситуацию) пишет: «Своеобразная динамика русской литературы состояла в том, что поэзия, посвященная теме любви в России, по сравнению с западноевропейской традицией, начала развиваться достаточно поздно... В России не существовало ни любовной темы, ни соответствующей ей риторики. Здесь отсутствовали социальные и идейные структуры, опиравшиеся на служение прекрасной даме. Равным образом отсутствовали стилистические предпосылки для развития любовной поэзии с ее двойной сущностью: придворно-светской и духовной. Лишь в XVIII веке мы встречаем поэзию, обладающую стилистически утонченными формами выражения и топикой, в которой отражается знакомство с анакреонтикой и пет- раркизмом» [8, с. 215].
Следовательно, любовная поэзия - это явление новой светской культуры, не имевшее непосредственного аналога в предшествующей литературе. С другой стороны, сами по себе жанры силлабической поэзии духовного и светского (нелюбовного) содержания получили широкое развитие в литературе московского барокко и были жанрами, несомненно, книжной (более того, элитарной, придворной) культуры со своей традицией. Вот почему анализ силлабической любовной лирики Петровского времени с точки зрения интересующего нас вопроса о норме переходного периода представляет несомненный интерес.
Обратимся к выявлению роли модально - временных форм языковой композиции в любовной песне «Кто ми даст слезы якоже Рахили», принадлежащей, по мнению А.В. Позд- неева, перу неизвестной поэтессы и дошедшую до нас в составе рукописного сборника [9]. Текст этот относится к образцам строгой силлабики, отличается достаточно высоким уровнем литературной отделки и поэтому не может быть приписан к «низовой» демократической литературе.
Языковая композиция анализируемой лирической песни, как и полагается тексту, созданному по законам риторики, членится на вступление (приступ), основную часть (включающую в себя ряд композиционных блоков) и заключение (воззвание). Грамматическим каркасом, создающим языковую композицию текста, являются глагольные формы. При этом в смене модально-временных планов прослеживается достаточно строгая закономерность.
1. Вступление выдержано в оптативном модальном ключе. Основная глагольная форма, являющаяся «несущей конструкцией», создающей композиционное и стилистическое единство, - сослагательное наклонение (оплакала бы) в сочетании с футураль- ной формой, включенной в структуру риторического вопроса (кто даст, кто излиет, кто пошлет):
Кто ми даст слезы якоже Рахили, Восплачуся горце в моем смутном деле,
Свет очию моею лишенна,
От прелюбезна друга оставленна.
Кто слез кровавых излиет мне море,
- Оплакала б я сердечное горе,
Кто ми горличны криле может дати
Полечу в лесы по друге рыдати.
Тако с кокушки выпросивши гласы
Куковала б я в лесах по вся часы.
Лишихся прежде желанья еднаго,
А потом паки також и другаго.
О, друг мой сладкий, друг любезнейший,
Паче лучь солнца в любви прекраснейший.
Кто днесь мне послет горьких слез криницы,
Оплакала б я свои плачущи зеницы [9, с. 305].
Заметим, что модель «футур + оптатив», являясь «несущей конструкцией» вступления, не является при этом абсолютно преобладающей. Вступление в лирической песне - наиболее разнообразная в модально-временном плане часть, поскольку именно во вступлении задаются основные темы произведения (разлука > слезы > утешение). Единственная архаическая глагольная форма, встретившаяся во вступлении, - аорист 1 л. ед. ч. (Лишихся прежде желанья еднаго).
Полагаем, что эта форма не является в данном контексте облигаторной и вполне могла быть заменена перфектной (лишилась). Думается поэтому, что аорист является в данном случае элементом стилистической отделки произведения. Другой возможной причиной выбора формы аориста является ее гендерная немаркированность (в сравнении с «эловой» формой, обязательно указывающей на род).