НаучНый диалог. 2016 Выпуск № 7 (55) / 2016
186
Институт государственного управления и предпринимательства,
Уральский федеральный университет имени первого Президента России Б. Н. Ельцина
Некоторые аспекты повседневной жизни исправительно-трудовых лагерей Свердловской области в начале 1950-х годов (по материалам доклада политотдела СевУраллага МВД СССР)
Мамяченков Владимир Николаевич,
доктор исторических наук, доцент кафедры теории управления и инноваций
Статья посвящена актуальной и злободневной теме, не утратившей своего дискуссионного потенциала и социально-политического значения до наших дней. Исследование проведено на архивных материалах одного из советских исправительно-трудовых лагерей (ИТЛ) -- Северо-Уральского, который представлял собой типичный пример ИТЛ сталинского ГУЛага. Научная новизна работы видится в том, что в оборот вводятся новые архивные материалы, обнаруженные автором в Центре документации общественных организаций Свердловской области (ЦДООСО). Рассматривается ряд вопросов, связанных с функционированием ИТЛ. Дается общее представление об условиях труда и быта, как самих заключенных, так и лагерного обслуживающего персонала, в том числе в сравнении с другими подобными ИТЛ. Приводятся данные о производственно-хозяйственной деятельности СевУраллага, анализируется его деятельность с точки зрения экономической эффективности. Подчеркивается, что прибыли в деятельности ИТЛ не могло быть по определению. Утверждается, что изучение даже заведомо откорректированной официальной отчетности лагерной администрации может дать обширный материал для историков и экономистов. Констатируется, что тема функционирования ИТЛ тоталитарного периода нашей истории по-прежнему нуждается в осмыслении, особенно в свете обозначившихся в последние годы разногласий среди историков.
Ключевые слова: Урал; Свердловская область; исправительно-трудовые лагеря; СевУраллаг; лесозаготовки; лагерная экономика.
Историография проблемы
Тема ГУЛага в нашей стране будет актуальной еще не для одного поколения живущих в ней людей -- настолько глубокий и страшный след оставила эта система чудовищного беззакония и насилия в исторической памяти российского и других народов, некогда населявших СССР. Помимо фундаментального и всемирно известного труда А. И. Солженицына «Архипелаг ГУЛаг» [Солженицын, 1991], в рамках данной тематики только в нашей стране за последнюю четверть века были изданы десятки обстоятельных исследований. Но в то же время нельзя не отметить, что значительная часть упомянутых работ была посвящена общим проблемам возникновения и функционирования советской тюремно-лагерной системы в целом. Кроме того, исследовался, как правило, временной период 1930-х--1940-х годов как наиболее тяжелый в смысле условий содержания заключенных. Период же начала 1950-х привлекает внимание историков меньше, нежели предыдущие. При этом в историографии ГУЛага по сей день ощущается некоторый дефицит научных исследований регионального масштаба. Правда, сразу оговоримся: к Среднему Уралу это относится в меньшей степени.
Если говорить об историографии свердловских ИТЛ позднесталинского периода, то здесь можно упомянуть несколько работ. Это прежде всего монография В. М. Кириллова и его статья [Кириллов, 1996; 1998], в которых автор обстоятельно исследовал механизм репрессий, в том числе и в Свердловской области. Кроме того, это две монографии В. Н. Кузнецова [Кузнецов…, 2004, 2005], в которых была рассмотрена проблема использования принудительного труда заключенных на строительстве атомных стратегических объектов в городах Новоуральск и Лесной. Следует также упомянуть две работы Г. Я. Маламуда -- кандидатскую диссертацию и статью [Маламуд, дисс., 1998; Маламуд, 1998]. Наконец, проблему содержания иностранных военнопленных в среднеуральских ИТЛ капитально разработал в своих трудах В. П. Мотревич (в том числе в соавторстве с В. Н. Мамяченковым и Н. В. Суржиковой) [Мамяченков и др., 1998; Мотревич и др., 2000; Мотревич, 2008].
Таким образом, мы имеем на сегодня определенно сложившуюся историографию функционирования ИТЛ на Среднем Урале. В то же время нельзя не отметить, что каждое новое исследование, при помощи которого в научный оборот вводятся неизвестные ранее источники, дополняет уже известную нам историческую картину функционирования репрессивного аппарата советского государства. Предлагаемая статья, как представляется автору, призвана сыграть именно такую позитивную роль. Источниками для ее написания послужили прежде всего материалы Особого сектора Свердловского обкома партии, относящиеся к деятельности СевУраллага в 1952 году.
История создания лагеря
СевУраллаг был создан в 1938 году как типичный по устройству и количеству содержавшегося «контингента» лагерь. Из 42 ИТЛ Советского Союза, функционировавших на 1 января 1939 года, СевУраллаг занимал по численности заключенных (около 27 тыс. чел.) скромное 17-е место (на первом месте вне конкуренции был, как крупнейший ИТЛ страны, БАМлаг, в котором в то время отбывали наказание около 262 тыс. чел.). Вместе с Ивдельлагом (около 20 тыс. чел.) СевУраллаг составлял основу пенитенциарной системы Свердловской области [Тимофеев, 1999].
История СевУраллага -- это история существования типичного сталинского «истребительно-трудового» (по Солженицыну) лагеря. Особенно страшными для его узников стали годы Великой Отечественной войны: по некоторым данным, например, только в январе 1942 года в лагере умерло 1615 заключенных (в том числе: от авитаминоза -- 698, болезней органов кровообращения -- 359, воспаления легких -- 170 человек) [хайВей…]. Но, болея и умирая, узники лагеря работали из последних сил на лесозаготовках и деревообработке, на строительстве и обслуживании различных предприятий и узкоколейных железных дорог, в мебельном, швейном и обувном производствах, обслуживали судоремонтные мастерские в Сосьвинском затоне, осуществляли сплавные и погрузочно-разгрузочные работы, изготовляли лыжи и железнодорожные шпалы, выполняли множество других работ. Управление Севураллага поочередно дислоцировалось в городах Краснотурьинске, Ирбите, затем в поселке Сосьва Серовского района. На 1 апреля 1952 года СевУраллаг состоял из 12 лаготделений, включавших 40 лагпунктов [Маламуд, 1998]. Численность заключенных на начало года составляла 21 600 человек [Северо-Уральский ИТЛ-Википедия…].
Жизнь персонала
Представление о численном составе обслуживающего персонала СевУраллага дает отчетный доклад его политического отдела за 1952 год. хотя в нем эта цифра и не приводится прямо, но ее легко рассчитать по двум фрагментам документа. Фрагмент первый: «В 1952 г. за добросовестное отношение к службе и работе получили поощрение 1735 чел., или 30,0 % к общему числу работающих в лагере (без ВСО и ВПО)». Фрагмент второй: «За 1952 г. зафиксировано большое количество нарушений трудовой и служебной дисциплины, за что были наложены взыскания на 392 чел. (6,3 % от общего состава работающих без ВСО)». Для непосвященных расшифруем две аббревиатуры: ВСО -- это военизированная стрелковая охрана (в некоторых источниках -- военизированная самоохрана), а ВПО -- военизированная пожарная охрана. По приведенным выше цифрам нетрудно подсчитать, что численность лагерной ВПО составляла около 440, а численность сотрудников лагеря без учета ВСО -- около 6220 чел. Таким образом, можно утверждать, что общая наличная численность лагерного персонала составляла не менее 6,5 тыс. чел. Другими словами, соотношение численности персонала лагеря и заключенных составляло всего лишь 1:3. И это при том, что из 1126 чел. только начальствующего состава в наличии было всего лишь 542, а 584 должности (52 % от штатного расписания) были вакантными -- в лагере имел место громадный некомплект кадров [ЦДООСО, ф. 4, оп. 50, д. 114, л. 38, 40].
Впрочем, все это можно квалифицировать и по-другому: сталинский режим не скупился на ставки тюремно-лагерного персонала. А то, что желающих служить в СевУраллаге было немного, объяснялось рядом причин, главными из которых были плохие жилищно-бытовые условия и столь же отвратительное медицинское обслуживание. хотя среди сотрудников лагеря традиционно было много местных жителей, так или иначе обеспеченных жильем, его хронически не хватало. «Квартирный вопрос продолжает оставаться тяжелым. Средств на жилищное строительство, особенно в лагерных пунктах, Главком отпускается недостаточно», -- отмечалось в докладе политотдела. Поэтому только в 1952 году лагерь собственными силами построил 4 620 м2 жилой площади и, кроме того, выдал ссуд на строительство индивидуальных домов на общую сумму 140 тыс. руб. [ЦДООСО, ф.4, оп.50, д.114, л.41].
Здесь нельзя не сказать, что подобное положение было во всех «периферийных» лагерях. Например, в это же самое время более 30 семей Красногорского ИТЛ проживали в бараках каркасно-засыпного типа, пришедших в непригодное для проживания состояние, а 9 сотрудников вообще не имели жилплощади и размещались в гостинице, общежитии и на частных квартирах. В Кузнецком же ИТЛ даже в 1956 году (после десяти лет функционирования лагеря) жилищные условия вольнонаемных сотрудников оставались неудовлетворительными: работники низового звена проживали в деревянных бараках без каких-либо удобств [Кузнецов, 2005, с. 91].
«Медицинское обслуживание вольнонаемного состава также нельзя считать удовлетворительным. В большинстве лагерных пунктов работают врачи из числа заключенных и для заключенных, а в ряде лагерных пунктов нет и заключенных-врачей, большое количество врачей из освободившихся заключенных, отбывавших наказания по 58-й статье», -- такими словами политотдел СевУраллага характеризовал состояние его медицины. (Нетрудно заметить, что значительное число врачей -- бывших политзэков рассматривалось политотделом как явный недостаток в работе.) Действительно, состояние медобслуживания в лагере явно оставляло желать лучшего. Что уж говорить о лагерных отделениях, если даже в Управлении СевУраллага помещение, приспособленное под больницу, не соответствовало своему назначению, причем находилось в зоне для заключенных. Поэтому неудивительно, что для вольнонаемного персонала в лагерных отделениях медпункты просто отсутствовали -- средства на их строительство изначально даже не предусматривались [ЦДООСО, ф. 4, оп. 50, д. 114, л. 41].
Ко всему перечисленному следует добавить еще крайне скудную культурную жизнь: и в самом Управлении лагеря, и в 8 из 12 лагерных отделений отсутствовали клубные помещения, на строительство которых средства вышестоящими инстанциями тоже почему-то не выделялись. А семейные работники лагеря сталкивались с еще одной проблемой: негде было обучать детей, особенно старшеклассников с пятого класса и выше. Чтобы как-то решить эту проблему, лагерь собственными силами даже построил в поселке Сосьва детский интернат на 80 мест, но так и не смог добиться от инстанций его финансирования [ЦДООСО, ф. 4, оп. 50, д. 114, л. 41].
Наконец, именно в 1952 году произошло крайне неприятное для всех лагерных служителей событие -- ежегодные расходы МВД сократились более чем на 800 млн руб. Это было обусловлено решением правительства отменить все доплаты за звания, выслугу лет, ординаторские, пайковые и прочие практиковавшиеся надбавки работникам системы МВД (за исключением военизированных частей) [Иванова, 2006, с. 339].
Неудивительно, что все перечисленное никак не способствовало росту числа энтузиастов среди работников лагеря. Наоборот, все это толкало их на нарушение служебной дисциплины, особенно плохой среди стрелков ВСО (только за один третий квартал 1952 года дисциплинарное взыскание получил каждый десятый из них). Не редкостью были и партийные взыскания -- в соответствии с канонами своего времени в СевУраллаге функционировали партийная и комсомольская организации. Например, партийная организация лагеря на 01.01.1952 года насчитывала в своих рядах 520 членов партии и 92 кандидата на это почетное звание. Весь этот партийный коллектив был разбит на 14 первичных и 8 цеховых парторганизаций, а также 15 партийных групп [ЦДООСО, ф. 4, оп. 50, д. 114, л. 1, 40].
Жизнь узников
О жизни гулаговских ИТЛ 1930--1950-х годов написано уже так много, что, кажется, трудно добавить к написанному что-либо существенное. В то же время в нашем веке в ряде работ отечественных историков многие факты жизни ИТЛ уже ставятся под сомнение: это касается и количества жертв ГУЛага, и условий содержания в сталинских лагерях. Так, В. Н. Кузнецов пишет: «…У меня у самого кардинально менялось представление о тех нечеловеческих условиях содержания, которые были нам представлены в публикациях о ГУЛаге в конце 1980-х--1990-е гг. В результате исследования рассекреченных архивных материалов реальная картина содержания заключенных, по крайней мере, в ИТЛ Главпромстроя МВД СССР на Урале, оказалась совершенно иной» (курсив наш. -- В. М.) [Кузнецов, 2005, с. 6].
Оставим на совести автора его утверждение о «совершенно иной» картине лагерного бытия. Для подтверждения своей объективности В. Н. Кузнецов даже приводит интервью с рядом очевидцев событий, но все они оказываются либо бывшими работниками лагерной администрации, либо сторонними лицами. Ни одного интервью с бывшими заключенными мы в его работах не нашли, что очень симптоматично. Впрочем, и те, кто давал интервью, порой рассказывали ему такое, что ставит советские лагеря уже послевоенного периода в один ряд с Бухенвальдом и Дахау. Например, вот такие эпизоды лагерной жизни с удовлетворением вспоминал в марте 2004 года бывший директор Нижне-Туринского машиностроительного завода Е. А. Карпов: «Очень эффективной формой воспитательной работы была трансляция радиосообщений по лагерному радио-громкоговорителю. При сообщении о случаях убийств в том или ином ИТЛ назывались фамилии заключенных-убийц (со стороны слушателей некоторые фамилии уточнялись лагерными кличками) сообщалось, что спецсуд приговорил их к расстрелу и приговор приведен в исполнение. За одну передачу сначала приводилось до пяти эпизодов, но постепенно количество фамилий уменьшалось. Значит, жесткая мера за убийство подействовала» [Кузнецов, 2004, с. 121--122].
Надо сказать, что рассуждения о неоправданно жесткой критике условий содержания заключенных в сталинских лагерях характерны для историков, избыточно-доверчиво относящихся к архивным официально-отчетным материалам ИТЛ с их приглаженной картиной лагерной действительности. Кроме того, никто не отрицает и то обстоятельство, что ГУЛаг начала 1950-х годов, естественно, уже не был ГУЛагом 1930-1940-х. В нем, конечно, уже не было такой высокой смертности от голода и болезней и не происходило, например, бессудных массовых расстрелов. Но это не значит, что ИТЛ были превращены в санатории, а их персонал перевоплотился в прекраснодушных гуманистически мыслящих людей (каковыми многие из бывших охранников и надзирателей позиционировали себя впоследствии). К глубокому сожалению, ГУЛаг фактически так и не был уничтожен в нашей стране окончательно, а подлинная гуманизация пенитенциарной системы России вообще еще только предстоит.