Кульминацией рассказа является сцена, когда Генц пьет, видит за окнами кабака утро -- туманное, мглистое и тут же решает, что всё происходящее здесь и сейчас это -- снова сон, яркий и живой до реальности сон! [Там же, с. 278]. Однако читатель знает писательскую подсказку, как определить сон или явь героя. У Генца во снах стекло не бьется: Каков бы ни был сон Генца, -- был ли он светлым или кошмарным, -- во сне никогда не билось стекло. Стакан, брошенный в стену, ударялся с мягким стуком, а окно, если в него ударить кулаком, выгибалось, как парус, и тотчас же принимало прежнее положение. И в тяжелых, кошмарных снах, чувствуя безвыходность, обреченность, Генц искал окно. Когда же оно находилось, он радостно и победно ударял в него кулаком, а потом видел под ногами черную пропасть и прыгал вниз, тотчас же просыпаясь [Там же, с. 274]. Человек с бледным лицом и безумными глазами бьет в ресторане посуду, разбивает бутылкой окно, но не обращает внимания на осколки, не видит их, он ощущает себя как раньше во снах: Он -- могущественный и грозный -- величествовал над притихшим залом [Там же, с. 279].
В финальной сцене Генц смеялся, он издевался над ними!.. Расцветали неведомые цветы, плыл силуэт парусного кораблика по золотистому лунному нимбу [Там же, с. 279]. Последний абзац рассказа наполнен вибрирующей энергией: Генц кричит, туманы колышатся и мутной массой обволакивают Генца [Там же, с. 279], туманы ползут в отверстие разбитого окна, а в окне бьется неслышными крыльями синяя птица рассвета [Там же, с. 279]. Конец истории Генца напоминает историю солдата Каргина -- с безумным криком, безумными глазами, ср. также образ бьющейся летучей мыши, запутавшейся в бороде на груди. Апогей нервного напряжения Генца, как и в рассказе «Вода и камень», манифестирует образ бьющейся птицы -- символ безумия и скорой смерти.
Ориентальное наполнение мотива безумия и смерти
В художественном пространстве писателя (почти в каждом произведении), как уже было сказано выше, присутствуют мотивы перевоплощения, сумасшествия (безумия), смеха, сна, наркотического или алкогольного опьянения. Перечисленные мотивы не относятся прямо к ориентальным, но в поэтике Юльского с ориентальными мотивами они тесно связаны общим героем. Главным же мотивом всего творчества писателя, скрепляющим ориентальную и западную темы, является, несомненно, мотив смерти. Через мотивы сумасшествия и смерти автором реализуется максимальная степень отчуждения героя. «Анализ творческого наследия русских авторов позволяет выявить типологию мотивов в их оригинальных текстах, где органично переплетаются общекультурные мотивы, встречающиеся в большинстве мировых религий, и собственно восточные мотивы. Обращение поэтов дальневосточного русского зарубежья к традиционной философии и поэтической образности Востока придает общекультурным мотивам ориентальную специфику, помогает русским авторам разобраться в онтологических вопросах» [Жарикова, 2007, с. 104].
Иногда китайская мифопоэтика используется Юльским утилитарно, оттеняя и придавая особый колорит его рассказам и героям. Это дает основания утверждать, что культурные пространства Востока и Запада переплетаются в творчестве Юльского, но очень своеобразно: например, китайское пространство не дает героям Юльского в полном объеме воплотить свою трагическую судьбу, оно как бы смягчает обреченность и «умирание» героя. Заметно, что рассказы восточной тематики отличаются меньшим трагизмом и безысходностью. В свою очередь рассказы, в которых Китай не упоминается, лишают своих героев надежды на спасение, смерть в них не проецируется на вечность. Генц сходит с ума, но, в отличие от Димы Самарина, сумасшествие для него не сопряжено с поиском смысла, цели. Для Димы безумие и смерть как бы символизируют начало новой жизни, возможной в пространстве китайских духов, для Генца сумасшествие --лишь итог его потерянной жизни, оно не выводит его к новым, духовным, сакральным горизонтам. Самарин уходит в тайгу (читай: в вечность), то есть становится частью мирозданья [Кириллова 2017, с. 146--158], апогей безумия настигает Генца в грязном кабаке.
Тем не менее, смерть у многих героев Юльского -- это спасение, это вовсе и не смерть в традиционном понимании: европейском, западном, русском. Это, скорее, формула восточная. Смерть перифрастически определяется повествователем как «уход на Запад», как, например, в рассказе «Человек, который ушел», опубликованном в № 36 журнала «Рубеж» за 1940 год. «Уход на Запад» -- метафора, принадлежащая восточному сознанию: Но ведь вы знаете, что солдаты не умирают: они «уходят на Запад», в какую-то далекую и красивую страну, в которой мы, конечно, встретимся с Вами [Юльский, 2011, с. 71--72]. В работе [Ястребов и др., 2006, с. 130] то же отмечается при анализе текстов харбинского писателя Альфреда хейдока; ср. отрывок из произведения: Старый Фэн пошевелил беззубым ртом и промолчал. «Он ушёл на Запад!» -- вместо него ответил Кузьмин традиционной фразой туземцев, означающей смерть. «А Ю Мин, Цен Жень и кривой Гао Лу?» -- «Они все... все ушли на Запад!» [хейдок, 2011, с. 105--106]. Китайцы верят, что на Западе находится страна мертвых. Выражение уйти на запад означает умереть.
Надо сказать, общеизвестно, что во многих мифологиях символика запада такова: он означает сторону, где заходит (умирает) Солнце, исчезает свет, символизирует духовный упадок, деградацию, переход от жизни к смерти. Это выражается, к примеру, в известной сентенции, облеченной в поэтическую формулу: Солнце уходит на Запад, / Но, чтобы снова родиться, / Спешит на Восток. Запад как страна смерти, обитель мертвых, пространство духов, царство изгнания фигурирует в различных религиозных и мифологических традициях (у египтян, греков, индейцев Америки, в Ирландии). Если восток в эзотерических традициях представлялся онтологическим плюсом, запад (юго-запад в высоких северных широтах) -- онтологическим минусом. Сакральная география полагала, что на крайнем западе расположилась страна ада. Восток символизирует царство христа, Запад -- царство дьявола: «И насадил Господь Бог рай в Едеме на востоке, и поместил там человека, которого создал» [Благословенный Запад]. В «Потустороннем мире славян» Богумила: «Бог строил престолы на востоке, а чёрт на западе». В послании новгородского епископа Василия: «Рай утверждён на востоке, а муки и ныне на западе». Поляки верили, что если всё время идти на запад, можно дойти до Ада, а если на восток, -- до Рая. В христианском храме западная стена -- место изображения сцен Страшного Суда [Благословенный Запад]. В погребальной обрядности аборигенного населения Дальнего Востока, например, удэгейцев, западная сторона света связывается с загробным миром. Так, удэгейцы рек Бикин и Большая Уссурка зарывали гробы в землю, а хорские, самаргинские, анюйские оставляли в лесу на возвышенном месте [Сем, 1984, с. 109--119]; рядом на дереве или на воткнутой в землю палке укрепляли деревянную птицу (тийн) головой на запад, к загробному миру. Красный шнурок, привязанный одним концом к шапочке покойника, прикрепляли к хвосту этой птицы. Создавалось впечатление, будто птица тянет за собой гроб» [Старцев, 1992, с. 116]. В раннем средневековье скандинавские народы верили, что на Западе находится отравленное море разрушения и пучина вод.
В северной (скандинавской) мифологии Вальхалла -- небесный чертог для погибших в сражении, рай для доблестных воинов, где они получают вечную жизнь. Согласно легендам, павшие в бою храбрые воины проводят там время в пирах и героических сражениях, пьют неиссякаемое медовое молоко козы хейдрун и едят неиссякаемое мясо вепря Сэхримнира. С мифической Вальхаллой -- дворцом убитых (в переводе с древнескандинавского -- чертог мертвых, «зал благословенных героев») имеет сходство образ загробного мира в рассказе Юльского «Человек, который ушёл»: Какая она, эта страна?.. Может быть, я неправильно представляю её себе, но мне кажется, что это действительно замечательная страна! Там нет печали. Там нет плохих людей. Там среди буйной яркой зелени цветут только любимые цветы, и там поют только любимые песни <…> Это прекрасная и волшебная страна, где все лучшие воспоминания повторяются тысячу раз, а всё плохое исчезает навсегда [Юльский, 2011, с. 71--72]. Возможно, если учитывать, душевное настроение самого писателя, следует согласиться с мыслью о том, что «автор выступает апологетом смерти, которая представлена как избавление от тягостной жизни, а потому она чиста, светла и поэтична» [Иващенко, 2006, с. 108].
Заключение
С европейской точки зрения, в рассказах дальневосточного писателя Юльского во всем развитии действия ощущается фатальность, кажется, что исход предрешен, герои погибают. «Глубинная тема творчества Юльского, проходящая пунктиром через большинство произведений, -- недостижимость счастья для человека в рамках объективной реальности, крушение и утрата иллюзий. Жизнь трактуется писателем как бесплотная попытка обрести счастье на земле, оборачивающаяся разочарованием, одиночеством, смертью» [Иващенко, 2006, с. 103]. Часто ради обретения «своего», «подлинного» счастья человек идет на всё, даже на гибель. И в художественной концепции Б. М. Юльского сумасшествие и смерть, дающие избавление от мучений и экзистенциальную свободу, зачастую представляют собой единственный доступный для героев путь к счастью.
Литература
1. Благословенный Запад? // Livejournal [Электронный ресурс]. -- Режим доступа : http://noldo-ecthelion.livejournal.com/88742.html.
2. Ван Цин. Животное как персонаж китайской мифологии / Ван Цин // Pandia. ru : энциклопедия знаний [Электронный ресурс]. -- Режим доступа : http://www. pandia.ru/text/77/452/31615.php.
3. Жарикова Е. Е. Ориентальные мотивы в поэзии русского зарубежья Дальнего Востока : монография / Е. Е. Жарикова. -- Комсомольск-на-Амуре : АмГПГУ, 2007. -- 116 с.
4. Иващенко Е. Г. «Утраченные иллюзии» Бориса Юльского / Е. Г. Иващенко // Русский харбин, запечатленный в слове : сборник научных трудов : вып. 1 / под ред. А. А. Забияко, Е. А. Оглезневой. -- Благовещенск : Амурский гос. ун-т, 2006. -- С. 100--122.
5. Кириллова Е. О. Межкультурные взаимодействия в литературе русской дальневосточной эмиграции : ориентальная мифология Бориса Юльского / Е. О. Кириллова // Россия и АТР. -- 2017. -- № 3 (97). -- С. 146--158.
6. Кириллова Е.О. Мотивы ухода от реальности, созерцания, отшельничества в литературе русского зарубежья Дальнего Востока (на примере произведений Б. Юльского) / Е.О. Кириллова // Вестник Череповецкого государственного университета. -- 2016а. -- № 2 (71). -- С. 70--74.
7. Кириллова Е.О. Переплетение культурных пространств Востока и Запада в творчестве писателя русского зарубежья Б. Юльского / Е. О. Кириллова // Вестник Череповецкого государственного университета. -- 2016б. -- № 5 (74). -- С. 81--89.
8. Сем Т.Ю. Типы погребений и ареалы их распространения у тунгусоманьчжурских народов Приамурья и Приморья (конец XIX -- начало XX века) / Т. Ю. Сем // Культура народов Дальнего Востока : традиции и современность. -- Владивосток, 1984. -- С. 109--119.
9. Старцев А. Ф. Погребальная обрядность удэгейцев / А. Ф. Старцев // Культура Дальнего Востока : ХIХ--ХХ вв. -- Владивосток : Дальнаука, 1992. -- С. 113--122.
10. Хейдок А. П. Звёзды Маньчжурии : рассказы / сост. А. Колесова. -- Владивосток : Рубеж, 2011. -- 336 с.
11. Юльский Б. М. Зеленый легион : повесть и рассказы / сост. и комм. А. Колесова. -- Владивосток : Рубеж, 2011. -- 560 с.
12. Ястребов А. Л. Картина мира в слове изгнанников : цитирование и создание нового философского пространства в произведениях писателей-эмигрантов (А. хейдок, Б. Юльский, Я. Лович и др.) / А. Л. Ястребов, И. И. Мурзак // Русский Харбин, запечатленный в слове : сборник научных трудов : вып. 1 / под ред. А. А. Забияко, Е. А. Оглезневой. -- Благовещенск : Амурский гос. ун-т, 2006. --C. 122--135.
13. Ястребов А. Л. Русская эмиграция в Китае : композиция вживания в чужой мир / А. Л. Ястребов, И. И. Мурзак // Русский харбин, запечатленный в слове : сборник научных трудов : вып. 2 / под ред. А. А. Забияко, Г. В. Эфендиевой. -- Благовещенск : Амурский гос. ун-т, 2008. -- С. 29--36.
Motif of Madness and Death in B. M. Yulsky's works (on Problem of Own and Alien in Creativity of Russian Eastern Emigration Writer)
Kirillova Elena Olegovna (2018), orcid.org/0000-0002-4512-8951, SPIN-code 56561115, PhD in Philology, associate professor, Department of Russian Language and Literature, Oriental Institute -- School of Regional and International Studies, Far Eastern Federal University; senior research scientist, Centre of History of Culture and Intercultural Communication, Institute of History, Archaeology and Ethnography of Far East Peoples, Far Eastern branch of Russian Academy of Sciences (Vladivostok, Russia), sevia@rambler.ru.