Акустические образы для конструирования пространства и «страшной» атмосферы баллады оказываются столь же важными, как и визуальные. Набор звукообозначений, используемых в данном жанре, так устойчив, что, как нам кажется, допустимо говорить и о своеобразном акустическом коде, в который будут входить акустические характеристики демонологических персонажей; лексемы со значением «звук», в семный состав которых входят семы «неясности», «тревожности», «таинственности» (шелест, шепот, шорох, гудение колокола, уханье совы, карканье ворона и т.п.); лексемы, которые обозначают звуки, издаваемые людьми от боли или сильного эмоционального потрясения (плач, стон, рыдание, крик и т.п.). В стихотворении «Про холопа примерного…» встречаются следующие «балладные» звукообозначения: «Мечется барин, рыдает, кричит, / Эхо одно откликается… Слышно, как лошади листья жуют, / Тихо звеня бубенцами… Птицы какие-то с шумом летят… Ворон над Яковом каркнул один… Барин в овраге всю ночь пролежал, / Стонами птиц и волков отгоняя…» [Там же, с. 198-199].
Стихотворение написано 4-стопным дактилем, размером, для Н. А. Некрасова связанным с конкретным балладным первообразом - балладой В. А. Жуковского «Суд Божий над епископом» [12]. Повторение размера баллады влечет за собой композиционный и образный параллелизм с ее текстом. Н. А. Некрасов повторяет ключевую идею «Суда божьего над епископом» - идею неизбежности воздаяния за совершенные грехи (ср. финалы текстов: «Так был наказан епископ Гаттон» - «Будешь ты, барин, холопа примерного, / Якова верного, / Помнить до судного дня!» [11, с. 199]), сохраняет конститутивно важное противопоставление грешника, живущего в довольстве и счастье, - его жертве (епископ Гаттон / народ > господин Поливанов / Яков), причем особо подчеркнуты скупость и жестокость героев («Скуп и жесток был епископ Гаттон, / Общей бедою не тронулся он» - «Жадный, скупой, не дружился с дворянами… Был господин Поливанов жесток» [Там же, с. 196]).
Синтаксическая организация стихотворения «Про холопа примерного…», как представляется, также выстроена «с оглядкой» на балладу В. А. Жуковского. Так, с помощью «динамического» стиха, состоящего из скопления однородных глаголов, описывается привольная жизнь героя-грешника («Он деревеньку на взятки купил, / Жил в ней безвыездно тридцать три года, / Вольничал, бражничал, горькую пил» » [Там же] - «В замок епископ к себе возвратился, / Ужинать сел, пировал, веселился, / Спал, как невинный, и снов не видал…»), сцена наказания героя воссоздана с помощью звуковых образов («Слышно, как лезут с роптаньем и писком; / Слышно, как стену их лапки скребут; / Слышно, как камень их зубы грызут» - у Н. А. Некрасова господину Поливанову, оставшемуся в лесной чаще с трупом верного Якова, в тишине «Слышно, как лошади листья жуют, / Тихо звеня бубенцами… Птицы какие-то с шумом летят, / Слышно, посели они недалеко…» [Там же, с. 197]).
Таким образом, в стихотворении «Про холопа примерного…» рассматриваемый нами сюжет интерпретируется в балладном ключе: самоубийство Якова обрекает барина на муки совести, оно есть справедливое возмездие за грехи. Однако интересна и латентная семантика этого акта, связанная с архаическими мифологическими представлениями о суициде.
Яков, покончив с собой, поступает, как нам кажется, согласно обычаю «сухой беды». Этот, необычайно древний, способ мести обидчику зарегистрирован у многих народов (индийцев, индейцев дакота, эскимосов, банту, нивхов, ненцев, ительменов, минусинцев, удмуртов, чувашей, марийцев, финнов), в том числе и проживающих на территории России, и связан с мифологическими представлениями о заложных покойниках.
Заложными покойниками, согласно фольклорным воззрениям, становятся люди, умершие неестественной, насильственной смертью (в результате стихийных бедствий, самоубийств, пьянства), а также проклятые родителями дети, пропавшие без вести (они считаются похищенными нечистой силой), некрещеные младенцы, колдуны и ведьмы. По поверьям, души их не могут перейти в загробный мир, вынуждая покойников оставаться на земле и, сделавшись подручными черта, вредить людям. Заложные покойники обитают близ своей могилы, если их тело было предано земле, или на месте своей несчастной смерти [5].
«Сухая беда» как способ мести в мифологическом сознании не была связана с идеей угрызений совести: «удавившийся на дворе своего обидчика… поселяется через то самое на данном дворе в виде страшного загробного гостя… И теперь-то самый трусливый и смирный бедняк получает возможность сторицею отомстить своему обидчику, как бы силен и богат тот ни был» [Там же, с. 86]. Поэт, избирая в качестве сюжета для своего текста один из самых мрачных народных обычаев, значительно трансформирует его изначальный смысл, заменяя «языческую», «мифологическую» логику суицидента логикой христианской: самоубийство Якова подталкивает барина к осознанию собственной греховности («Грешен я, грешен! Казните меня!» [11, с. 199] (V, 199)) и обрекает героя на муки совести.
Суицид, как ясно из изложенного выше, последовательно оправдывается поэтом невыносимыми социальными обстоятельствами, а самоубийцы вызывают не осуждение, а жалость и сочувствие. Это очевидным образом противоречило официальной государственной идеологии и позиции русской православной церкви. Кроме того, нужно отметить, тема самоубийства практически всегда у Н. А. Некрасова облекалась социально-обличительными коннотациями, поэтому многие из рассмотренных нами выше текстов при публикации встречали значительные цензурные препятствия.
Так, 28-й стих стихотворения «Нравственный человек» («Он взял да утопился: дурь нашла!») не был пропущен цензором. При первой публикации в «Современнике» автор был вынужден заменить его на «Он сделался пьянчужкой… дурь нашла…», а в изданиях «Стихотворений Н. Некрасова» строфа, содержащая историю повара, опускалась целиком вплоть до 1873-го года [9, с. 592]. Стихотворение «Эй, Иван!» привлекло внимание цензуры в 1869-м году. В донесении о нем Цензурному комитету цензор Н. Лебедев писал: «В означенном небольшом стихотворении проведена всегдашняя мысль Некрасова об угнетенном положении низшего класса, здесь в самом возмутительном виде представлено положение бывшего крепостного человека, употреблявшегося на всевозможные работы и получавшего в награду одни побои» [10, с. 414]. Текст главы «Пир на весь мир», в который включена баллада «Про холопа примерного, Якова верного», должен был быть напечатан в № 11 «Отечественных записок» за 1876 год, однако последовал цензурный запрет, и текст, уже набранный, был вырезан из всех экземпляров тиража «вследствие изображенных в нем возмутительных сцен крепостного права, мученичества русского солдата и вообще народного безысходного горя» [11, c. 671].
Подведем итоги. Самоубийство изображается Н. А. Некрасовым как типичное явление современной ему эпохи и оказывается связанным с критикой социальной действительности. В ряде текстов («Утро», поэма «Современники») мотив используется им для создания исторического фона. В других стихотворениях он разрастается до сюжета типа «крепостной кончает с собой / пытается покончить с собой из-за несправедливого отношения к нему барина». В стихотворениях «Вино», «Эй, Иван!» и «Нравственный человек» в трактовку этого сюжета вносятся сентименталистские обертоны, в тексте «Про холопа примерного…» он интерпретируется в духе «страшной» баллады. В двух случаях («Вино» и «Про холопа примерного…») мотив самоубийства сополагается с демонологическими мотивами, в соответствии с фольклорными представлениями о суициде как следствии дьявольского наущения. Поэт оправдывает самоубийство своих героев невыносимыми жизненными (прежде всего социальными) обстоятельствами.
Следует отметить, что подобная - социально-обличительная - интерпретация самоубийства является не единственной в поэзии Н. А. Некрасова. Так, например, в элегии «Давно, покинутый тобою…» (1855) дана романтическая трактовка этого явления: самоубийство в тексте представлено как итог не находящей удовлетворения любовной страсти и связано с мотивом утопления - слияния с хаотичной и разрушительной водной стихией. Сходным образом суицид трактован в раннем стихотворении Н. А. Некрасова «Офелия», написанном под впечатлением от игры В. Н Асенковой в постановке «Гамлета» на сцене Александринского театра в 1839-м году. Романтическое любовное самоубийство Офелии представляется юному поэту как растворение в первозданном водном хаосе. В стихотворении «Похороны», явным образом ориентированном на элегию В. А. Жуковского «Сельское кладбище», в трактовку интересующей нас темы внесены сентименталистские обертоны. Самоубийство героя у В. А. Жуковского вынесено в подтекст, не названо, однако упоминание меланхолии чувствительного героя заставляет читателя догадываться о нем. Н. А. Некрасов же выводит этот мотив на первый план, выстраивая вокруг него сюжет произведения В одном из последних стихотворений поэта, названном «Ты не забыта…», самоубийство трактуется как акт гражданского самосознания. На создание текста, как предполагается, автора вдохновила судьба одной из участниц знаменитого политического «Процесса ста девяноста трех» - самого крупного процесса над народниками, имевшего место в Российской империи. Героине этого стихотворения представляется невозможным продолжать существование, не принося пользу ближнему, суицид становится логическим завершением ее посвященной труду и служению народу жизни и воспринимается как деяние героическое.
1. Березович Е. Л., Родионова И. В. «Текст чёрта» в русском языке и традиционной культуре: к проблеме сквозных мотивов // Между двумя мирами: представления о демоническом и потустороннем в славянской и еврейской культурной традиции: сб. статей. М.: Пробел, 2002. Вып. 9. С. 7-44.
2. Вершинина Н. Л. Традиции сентиментальной культуры в прозе Некрасова 1840-х годов // Некрасовский сборник. СПб., 1998. Т. XI-XII. С. 24-34.
3. Виноградов В. В. Школа сентиментального натурализма: роман Достоевского «Бедные люди» на фоне литературной традиции 40-х годов // Виноградов В. В. Поэтика русской литературы: избранные труды. М.: Наука, 1976. С. 141-187.
4. Достоевский Ф. М. Одна несоответственная идея // Достоевский Ф. М. Собрание сочинений: в 15-ти томах. СПб.: Наука, 1994. Т. 13. Дневник писателя. 1876 год. C. 180-184.
5. Зеленин Д. К. Избранные труды. Очерки русской мифологии: умершие неестественной смертью и русалки. М.: Индрик, 1995. 432 с.
6. Карамзин Н. М. Избранные сочинения: в 2-х томах. М. - Л.: Художественная литература, 1964. Т. 1. Письма русского путешественника. Повести. 810 с.
7. Любов Е. Б. СМИ и подражательное суицидальное поведение. Часть I // Суицидология. 2012. № 3. С. 3-10.
8. Максимов С. В. Нечистая, неведомая и крестная сила. М., 1996. 272 с.
9. Некрасов Н. А. Полное собрание сочинений и писем: в 15-ти томах. Л.: Наука, 1981. Т. 1. Стихотворения 1838-1855 гг. 719 с.
10. Некрасов Н. А. Полное собрание сочинений и писем: в 15-ти томах. Л.: Наука, 1982. Т. 3. Стихотворения 1866-1877 гг. 512 с.
11. Некрасов Н. А. Полное собрание сочинений и писем: в 15-ти томах. Л.: Наука, 1982. Т. 5. Кому на Руси жить хорошо. 688 с.
12. Немзер А. С. При свете Жуковского: очерки истории русской литературы. М.: Время, 2013. 895 с.
13. Паперно И. А. Самоубийство как культурный институт. М.: Новое литературное обозрение, 1999. 252 с.
14. Славянские древности: этнолингвистический словарь: в 5-ти томах. М.: Международные отношения, 1995. Т. 1. 577 с.
15. Чхартишвили Г. Писатель и самоубийство. М.: Новое литературное обозрение, 2000. 576 с.
16. Lilly I. Imperial Petersburg, Suicide and Russian Literature // Slavonic and East European Review. 1995. № 72. P. 401-423.
17. Phillips D. P. The Influence of Suggestion on Suicide: Substantive and Theoretical Implications of the Werther Effect // American Sociological Review. 1974.Vol. 39. P. 340-354.