Однако "совпадение" у Некрасова скорее всего случайное, семантической значимости в себе не несет, если только не предположить, что Некрасов выступал с опровержением и отторжением формулы славянофилов середины XIX века, убежденно проводящих параллель между героем-богатырем Ильей Муромцем и русским (пассивным, "спящим" до поры) народом 4.
Между тем напомним, что "славянофильская" интенция образа Ильи Муромца присутствует в тексте поэмы Некрасова: как в окончательном его варианте, так и черновиках. Например:
Народ с Ил<ьею> Мур<омцем>
Сравнил почтенный муж [8, с. 520].
То есть об этом сравнении Некрасов определенно помнит. На этом фоне особенно странными в портретировании помещика Поливанова выглядят детали "тридцать три года" и "обезноживание". Они уводят повествование в сторону, заставляя задаваться вопросами, почему и с какой целью злодей помещик Поливанов "сопоставляется" Некрасовым с Ильей Муромцем. И сопоставляется ли (?).
Но как бы то ни было, безымянный кучер-силач из рассказа сторожа - иронично названный А.Ф. Кони "Малюта Скуратов" - у Некрасова получает имя Яков. Значение имени - буквально "следующий по пятам" (ивр.) [9, c. 247] - не противоречит роли литературного персонажа, во всем следующего за своим барином и потакающего его прихотям:
Яков при барине: другом и братом
Верного Якова барин зовет.
Зиму и лето вдвоем коротали,
В карточки больше играли они,
Скуку рассеять к сестрице езжали
Верст за двенадцать в хорошие дни.
Вынесет сам его Яков, уложит,
Сам на долгуше свезет до сестры,
Сам до старушки добраться поможет. Так они жили ладком. [8, с. 197]
Примечательно, что безымянный сын кучера у Некрасова перевоплощается в племянника Якова - по имени Григорий (Гриша), и даже невеста Гриши обретает имя - Аринушка. Посредством имени собственного Некрасов (словно бы) персонализирует безымянные (почти внесценические) типы, тем самым придавая их образам коннотации жизненности, реальности, достоверности, превращая (намереваясь превратить) околофольклорный тип в литературную индивидуальность.
Но, несмотря на это в психологическом плане пересказ-переложение Некрасова проигрывает незатейливой истории сторожа. Если в первообразном рассказе решение кучера повеситься на глазах жестокого барина сопровождается спокойствием персонажа и его эмоциональным равновесием (достигнутым равнодушием), проявляющимся в характере поведения, что становится знаком окончательной и неколебимой решимости обиженного отомстить обидчику, то "неустойчивого" героя Некрасова "мутит" нечистый:
Вожжи у Якова дрожмя дрожат,
Крестится: "Чур меня, сила нечистая!"
Шепчет: "Рассыпься!" (мутил его враг). [8, с. 198]
Некрасов вырисовывает образ героя смущенного, растерянного, не уверенного в принятом решении ("Мечется Яков на козлах" [8, с. 535]), его одолевают сомнения и нерешительность ("Чур, меня.").
Последний диалог, который звучит в рассказе Кони, проще и богаче в подтексте, трагичнее, чем у Некрасова. Герой истории сторожа спокоен, немногословен, тих: "Нет, - отвечал ему кучер, - не бойся, сударь, я не стану тебя убивать, не возьму такого греха на душу." Тогда как герой Некрасова зол и груб, почти истеричен, он бледен и дрожит:
Верного Яшу, дрожащего, бледного, Начал помещик тогда умолять.
Выслушал Яков посулы - и грубо, Зло засмеялся: "Нашел душегуба! Стану я руки убийством марать, Нет, не тебе умирать!" [8, с. 198]
Весь синтаксический строй некрасовского повествования наполнен резкими рубленными фразами, повторными отрицаниями, сопровождается восклицательными интонациями. Смех героя (в противоположность тихой речи героя из рассказа сторожа) привносит в сцену некое бесовское начало. Речевой оборот "руки убийством марать" звучит много грубее и прямолинейнее, чем в мужицком рассказе - "через тебя душу свою погублю." Смерть героя поэмы, несомненно, вызывает сочувствие, но злость, грубость, смех, сопровождающие эпизод самоубийства, упрощают и примитивируют его, снижают трагический накал ситуации.
Отступление от фольклорных маркеров дополняет процесс опрощения сцены: трущоба, в которую сворачивает Яков, - направо ("Направо трущоба лесистая."), тогда как народное мировосприятие должно было продиктовать свернуть налево (тем более что и овраг, куда направляется Яков, зовется Чертовым). По Чертову оврагу, которым едет Яков и где "собирается сила нечистая" [8, с. 535], как ни парадоксально, "бегут <.> вешние воды" [8, с. 198], чей обновляюще-весенний образ размывает (растушевывает) ноты тревоги и напряженного трагизма локуса 5. Отвлекающе чужеродным выглядит сравнение горящих волчьих глаз "с чугункой" ("Словно чугунка подходит - горят / Чьи-то два круглые, яркие ока." [8, с. 199]).
Однако наиболее сомнителен (спорен) сам акт повешения Якова на глазах обидчика-помещика Поливанова. Способ отмщения, к которому прибегает герой Некрасова, с одной стороны, известен народным представлениям, но с другой - не характерен для русского народа, но распространен преимущественно среди восточных народностей и языческих верований (чуваши, удмурты, мордва и др.). Повеситься на глазах обидчика в сознании этих народов означает призвать на обидчика неминуемое несчастье - такая месть называется "сухой бедой". ""Тащить сухую беду" - это значит, что назло своему заклятому врагу нужно повеситься у него во владении, чтобы заставить его мучиться всю жизнь" [10, c. 112].
Как уже было замечено выше, рассказ под таким названием - "Сухая беда" - был написан В.И. Далем еще в 1848 году и впервые был опубликован в некрасовских "Отечественных записках" (1848. Т. 56. № 2). Не помнить этого рассказа Некрасов не мог (тем более что в 1861 году рассказ вошел в собрание сочинений В.И. Даля). Однако у Даля повествование ведется о "чувашской деревне", где рассказчику-свидетелю "приходилось ночевать" и слышать рассказ о традиции "сухой беды". Некрасов же для "яркости картины" инородный обычай "русифицирует": его герой-самоубийца (в отличие от чувашей или мордвы) сознает греховность своего поступка (речь заходит о погибели души), одновременно и обидчик у Некрасова достигает уровня осознания собственной вины ("Грешен я, грешен! <...>" - не перестает повторять барин, наутро найденный в лесу охотником [8, с. 199]).
В результате в поэме вновь формируется семантическая антитеза: грех самоубийства, осененный крестом ("крестится", "перекрестился" [8, с. 198]), признается допустимым и (почти) благословленным ("Будешь помнить <.> до судного дня" [8, с. 199]; "Экие страсти Господни." [8, с. 199]). Другими словами - Некрасов пересекает границы языческой традиции, но и не замыкается в пределах традиции христианской, они смыкаются и диффундируют 6.
Не менее бросок и еще один смысловой сдвиг.
Если, по словам повествователя,
Люди холопского звания --
Сущие псы иногда:
Чем тяжелей наказания,
Тем им милей господа. [8, с. 196],
и высказанное суждение напрямую соотносится с личностью холопа Якова:
Яков таким объявился из младости,
Только и было у Якова радости:
Барина холить, беречь, ублажать. [8, с. 196], то в противовес приведенному суждению (в противовес собственным наблюдениям Некрасова) верного слугу "не умилили" обиды барина, а вызвали ненависть и желание отмщения племянника, мщения за племянника 7.
Между тем предпринятый мотив-трансформация - превращение "кучерского" сына в "холопского" племянника - в известной мере ослабляет драматическую интригу: "бессемейность" Якова как будто бы усиливает (драматизирует) мотив преданности и верности примерного слуги господину, но заступничество не за сына, а за племянника ослабляет нарративную убедительность. Посредством "маленького варианта", предпринятого Некрасовым, драматизм семейной связи (отец - сын) снижается и облегчается (дядя--племянник): в "народной книге" пара "отец - сын" была бы более убедительна и семантически значима, более традиционна. Причем трансформация осуществлена явно в слабую сторону и не располагает некой серьезной мотивацией.
Еще более примечательно то, что героем "чудесного сказа" становится холоп (те самые "люди холопского звания"), который противопоставлен вахлаку-крестьянину, по Некрасову, носителю подлинно народной точки зрения, психологии и морали. Слушатели-вахлаки по окончании истории жалеют холопа: "Жаль Якова. " [8, с. 199], то есть намеченное (и акцентированное в тексте) противопоставление крестьянина-труженика дворовому человеку (актуализированное даже на уровне песен) растушевывается, ослабляется, сдвигается в позицию нерелевантности. Один понятийный вектор гасится другим (автор словно бы сам себе противоречит).
Таким образом, с "чужого голоса" написанная история "Про холопа примерного - Якова верного" при ближайшем рассмотрении оказывается полной противоречий, несостыковок, алогизмов. Столь дорогая для Некрасова, для всей его поэмы, история верного холопа Якова (при всем трагизме воспроизводимой ситуации) в итоге, как видно, сильно "пострадала" от переделок Некрасова и оказалась в малой степени связанной с проблемой русского национального характера и его ментальности, характером крестьянина-христианина, с ориентацией на русский фольклор и на его этико-эстетические константы. Яркая сама по себе, история Якова выламывается из контекста всей поэмы, дискредитируя доминантные нарративные сентенции, деформируя суждения автора-создателя, проводимые в тексте поэмы "Кому на Руси жить хорошо" (особенно в первой части) и констатирующие ее главные слагаемые.
Примечания
1. Как известно, одним из центральных вопросов некрасоведения является вопрос расположения глав в поэме "Кому на Руси жить хорошо". Применительно к главе "Пир на весь мир" эта проблема наиболее актуальна: разные исследователи предлагают помещать ее в различных композиционных точках поэмы. В данном случае алогизм построения поэмы сказывается в том, что читатель уже извещен в финале главы "Последыш" о том, что наследники вельможного князя обрекут крестьян-вахлаков на долгие судебные тяжбы, тогда как сами герои в это еще не посвящены. И это "незнание" служит поводом для пира на весь мир.
2. В черновиках: "За первой песней грянула / Другая: задушевнее, / Грустней была она / И так народ настроила, / Что много песен вспомнилось - / Рекою полились..." [8, с. 531]. Отзвук тургеневского рассказа ощутим и данном случае: задушевная песня Яшки пробудила в каждом колотовском мужике певца, породила обстановку бесконечного кабацкого "пира" (Тургенев: ".и начался пир").
3. Тем более что характеристика песни в черновиках была иной: "Не то чтобы крестьянская, / Не то чтобы господская / Та песенка мудреная." [8, с. 529]. И далее: "Та песня не народная / Зашла бог весть откудова" [8, с. 530]. Еще далее: "Та песня семинарская." [8, с. 531].
4. См., напр., К.С. Аксаков: "Как он спокоен, как медлит он идти на бой, как долготерпелив, и только в крайнем случае, когда лопнуло наконец его терпение и вооружается он всею грозною своею силой, - как он непобедимо могуч и велик. В этом образе любимого русского богатыря как не узнать образа самого русского народа" [1, с. 271].
5. Ср. вариант в черновиках: "Ключ говорливо бежит по оврагу." [8, с. 535].
6. Впрочем, для русской ментальности спаянность христианской и языческой традиций не нова.
7. Категорически иное понимание "людей холопского звания" демонстрирует И.А. Гончаров в романе "Обломов" (1859). Образ его Захара, дорожащего старым "серым сюртуком и жилетом", напоминающим ему об Обломовке и о старых господах, привычка к "капризам" Ильи Ильича и память о "господском праве" в романе Гончарова не становятся признаком низости слуги, но психологически точно передают чувства героя, его душевное настроение, мысли. Кроме серого сюртука, ".более ничто не напоминало старику барского широкого и покойного быта в глуши деревни. <.> Поэтому для Захара дорог был серый сюртук: в нем да еще в кое-каких признаках, сохранившихся в лице и манерах барина, напоминавших его родителей, и в его капризах, на которые хотя он и ворчал, и про себя и вслух, но которые между тем уважал внутренне, как проявление барской воли, господского права, видел он слабые намеки на отжившее величие.
8. Без этих капризов он как-то не чувствовал над собой барина; без них ничто не воскрешало молодости его, деревни, которую они покинули давно, и преданий об этом старинном доме. " ("Обломов"). Гончарова умиляет Захар, Некрасова - раздражает.
Литература
1. Аксаков К.С. Эстетика и литературная критика. М.: Искусство, 1995. 525 с.
2. Богданова О.В. Поэма Н.А. Некрасова "Кому на Руси жить хорошо" (глава "Пир на весь мир"). СПб.: Филологический фак-т СПбГУ, 2020. Серия "Литературные направления и течения. Анализ литературного произведения". Вып. 114. 48 с.
3. Богданова О.В. Поэма Н.А. Некрасова "Кому на Руси жить хорошо" (главы "Поп", "Сельская ярмонка", "Пьяная ночь", "Счастливые", "Помещик"). СПб.: Филологический фак-т СПбГУ, 2020. Серия "Литературные направления и течения. Анализ литературного произведения". Вып. 109. 60 с.
4. Богданова О.В., Некрасов С.М. Тенденциозный дуализм авторского видения (глава "Поп" в контексте поэмы Н.А. Некрасова "Кому на Руси жить хорошо") // Верхневолжский филологический вестник. 2020. № 1. С. 19-27.
5. Даль В.И. Повести и рассказы / сост. Ю.М. Акутина и А.А. Ильина-Томича; примеч. А.А. Ильина-Томича. М.: Сов. Россия, 1983. 429 с.