Мотив самоубийства в главе "Пир на весь мир" (поэма Н.А. Некрасова "Кому на Руси жить хорошо")
Богданова О.В.,
Некрасов С.М.
Богданова Ольга Владимировна - доктор филологических наук, профессор, Российский государственный педагогический университет им. А.И. Герцена
Некрасов Сергей Михайлович - доктор культурологии, профессор, Всероссийский музей А.С. Пушкина (Мемориальный музей-квартира Н.А. Некрасова)
Аннотация
В статье рассматривается история-зонг "О холопе примерном - Якове верном" в контексте главы "Пир на весь мир" из поэмы Н.А. Некрасова "Кому на Руси жить хорошо". В ходе исследования показано, что традиционно воспринимаемая некрасоведами как вершинная сцена заключительной главы поэмы и якобы отражающая высокий дух русского народа-боголюбца, история Якова верного в действительности противоречит канонам "крестьянского эпоса", "народной книги", которую задумал Некрасов. В статье показано, что в противовес христианской традиции Некрасов изображает самоубийство героя как акт высокого мщения, благословленного Богом, что вряд ли может быть признано органичным ментальности русского народа.
Ключевые слова: Н.А. Некрасов, поэма "Кому на Руси жить хорошо", глава "Пир на весь мир", мотив самоубийства, народно-православная традиция. некрасов самоубийство герой
Bogdanova O. V., Nekrasov S. M.
The motive of suicide in the Chapter "A Feast for the whole world" in the poem by N. Nekrasov "To whom in Russia to live well")
The article considers the story-song "About the exemplary serf - Yakov Verny" in the context of the chapter "A Feast for the whole world" from the poem by N. Nekrasov "To whom in Russia to live well". The research shows that traditionally perceived by nekrasovists as the top scene of the final chapter of the poem and allegedly reflecting the high spirit of the russian people, the story of Yakov Verny actually contradicts the canons of the "peasant epic", "people's book", which was conceived by Nekrasov. The article shows that in contrast to the Christian tradition, Nekrasov portrays the hero's suicide as an act of high revenge, blessed by God, which can hardly be considered organic to the mentality of the Russian people. Keywords: N. Nekrasov, the poem "To whom in Russia to live well", the chapter "A Feast for the whole world", the motif of suicide, folk Orthodox tradition.
Одним из центральных эпизодов "заключительной" (последней по времени создания) главы "Пир на весь мир" из поэмы Н.А. Некрасова "Кому на Руси жить хорошо" служит изображение сцены посиделок-гулянья мужиков-вахлаков, радующихся смерти помещика-последыша и надеющихся на передачу им "поемных земель", обещанных наследниками вельможного князя 1. Именно ситуация пира на весь мир и позволяет художнику ввести в текст поэмы узловые эпизоды-фрагменты, внести те важные сцены, которые помогают (должны помочь) поэту ответить на главный (титульный) вопрос.
Разыгранный в предшествующей "Пиру..." главе "Последыш" спектакль теперь мутирует в крестьянский "пир" вокруг ведра (ведер) водки ("Пей, вахлачки, погуливай!" [8, с. 188]):
У каждого в груди Играло чувство новое,
Как будто выносила их
Могучая волна
Со дна бездонной пропасти
На свет, где нескончаемый
Им уготован пир! [8, с. 191]
Свободные вахлаки, рассчитывающие получить пойменные луга, словно бы претендуют на звание искомых счастливцев, давно разыскиваемыми странниками-крестьянами, однако повествователем этот мотив (уже) оставлен. В главе "Пир." нарративный план главы трансформирован: вопросноответная форма изложения аннигилирована [см. об этом: 2]. Даже актуальный для вахлаков вопрос: "Как им с лугами быть?" [8, с. 189] - формулируется, но отступает на второй план, поскольку
Еще ведро поставили, Галденье непрерывное И песни начались [8, с. 191].
Некрасов не мудрствует над проблемой выстраивания экспоненты главы, но жизнеподобно (для русского крестьянина) сопровождает процесс "пира" увеселительным пением. Потому в текст главы обильно вводятся песни: вначале в исполнении "молодцов" братьев-семинаристов Саввы и Григория звучит "Веселая", следом--вахлацкая "Барщинная".
Примечательно, что обе песни (вопреки названию "Веселая") актуализируют грустный смысл, повествуют о тяготах и нуждах крестьянина.
"Веселая":
"Кушай тюрю, Яша!
Молочка-то нет!"
-- Где ж коровка наша? --
"Увели, мой свет!
Барин для приплоду
Взял ее домой".
Славно жить народу
На Руси святой! [8, с. 192]
"Барщинная":
Беден, нечесан Калинушка,
Нечем ему щеголять,
Только расписана спинушка,
Да за рубахой не знать [8, с. 193].
Причем, на взгляд поэта, тяготы крестьянской жизни неистощимы, потому "Веселая" не завершается неким финальным куплетом-рефреном, но - неожиданным для поэмы сокращением "и т. д." [8, с. 193], вероятно, долженствующим свидетельствовать о бесконечности народных несчастий (или о незавершенности выписанной Некрасовым песни).
Любопытно (и парадоксально), что радость свободных героев-вахлаков сопровождается песнями грустными, "протяжными, печальными" [8, с. 193], чему лирический голос автора дает пояснение: "Иных покамест нет" [8, с. 193]:Не диво ли? широкая
Сторонка Русь крещеная,
Народу в ней тьма тем,
А ни в одной-то душеньке
Спокон веков до нашего
Не загорелась песенка Веселая и ясная,
Как ведреной денек.
Не дивно ли? не страшно ли? [8, с. 193]
Можно предположить, что "перепевческий" талант Некрасова [см. об этом подробнее: 2, 3] в данном случае питался рассказом И.С. Тургенева "Певцы" из "Записок охотника" (1846-1874).
Некогда в своих "Воспоминаниях" Н.А. Островская со слов Тургенева воспроизвела эпизод о том, как была написана некрасовская "Саша". Тургенев: "Когда я написал Рудина, я еще г-на Некрасова не узнал, и мы были с ним приятелями. Говорит он мне однажды: - "Послушай, ты не будешь в претензии? Мне хочется твоего Рудина заковать в стихи, чтобы он более врезывался в память!" - Я отвечаю: - "Ты знаешь, что я до твоих стихов не охотник, но в претензии не буду: пиши, что хочешь". - Он написал "Сашу" и, по своему обыкновению, обмелил тип"" [11, с. 96].
Подобным образом и теперь в главе "Пир..." Некрасов отталкивается от тургеневского наблюдения (контурированного в "Певцах") и "обмеляет" его. У Некрасова не соседствуют песни рядчика и Яшки-турка, они не репрезентируют разные грани и свойства национального характера, но в текст вносится генерализирующая для поэта социальная коннотация: сейчас песен "иных покамест нет", но вскоре
О время, время новое!
Ты тоже в песне скажешься,
Но как?.. Душа народная,
Воссмейся ж наконец!.. [8, с. 193]
Социальная тенденция Некрасова усугубляется слабостью стиха (окказиональное воссмейся вместо традиционного возрадуйся), горестное содержание песен отвлекает от алогизма складывающейся ситуации: расположившиеся счастливо отпраздновать обретение пойменных лугов вахлаки странным образом радость подменяют грустью 2 (хотя об обмане наследников они еще - фабульно, но не сюжетно - не знают).
Случайность доминирует в тексте главы-пира: песня не следует за песней, но перебивается вставками-сказами ("чудными сказами" [8, с. 195]). И первым и важнейшим среди них оказывается рассказ "выездного" дворового человека Викентия Александровича "Про холопа примерного - Якова верного".
Напомним, что вслед за К.И. Чуковским [12] современные исследователи (например, В.А. Кошелев [7]) повторяют мысль о противопоставленности в тексте поэмы образов мужиков-тружеников (в данном случае вахлаков) и дворовых людей. Подтверждением тому (как будто бы) служит и текст поэмы: если "Веселая", по словам повествователя, певалась "попами и дворовыми", а "вахлак ее не пел" [8, с. 192], то "Барщинная" - собственно вахлацкая песня, т. е. крестьянская. Объяснить, почему попы и дворовые оказались в данном случае в неожиданном соседстве, не представляется возможным 3 (можно только предположить: в результате ироничного отношения к ним крестьян), но в главе снова, в очередной раз, формируется и обнажается алогизм: в "Пире." самую "яркую картину" доносит до крестьян-слушателей именно взрощенный на сорочьих яйцах ("такая память знатная" [8, с. 196]) дворовый человек (причем вопреки традиции - народной и некрасовской - названный по имени и отчеству) Викентий Александрович.
Как принято считать, в основу рассказа дворового "Про холопа примерного - Якова верного" была положена история, услышанная Некрасовым от А.Ф. Кони (в свою очередь переданная Кони неким сторожем волостного правления Николаем Васильевичем) [6]. В воспоминаниях о Некрасове А.Ф. Кони воспроизводит разговор с поэтом:
"На мой вопрос, отчего он <Некрасов> не продолжает "Кому на Руси жить хорошо", он ответил мне, что по плану своего произведения дошел до того места, где хотел бы поместить наиболее яркие картины из времен крепостного права, но что ему нужен фактический материал, который собирать некогда и трудно, так как у нас даже недавним прошлым никто не интересуется" [6, с. 260-261].
Кони с готовностью передает поэту рассказ старого сторожа:
"...старик рассказал мне с большими подробностями историю <.> местного помещика, который зверски обращался со своими крепостными, находя усердного исполнителя своих велений в своем любимом кучере - человеке жестоком и беспощадном. У помещика, ведшего весьма разгульную жизнь, отнялись ноги, и силач-кучер на руках вносил его в коляску и вынимал из нее. У сельского Малюты Скуратова был, однако, сын, на котором отец сосредоточил всю нежность и сострадание, не находимые им в себе для других. Этот сын задумал жениться и пришел с предполагаемой невестой просить разрешения на брак. Но последняя, к несчастью, так приглянулась помещику, что тот согласия не дал. Молодой парень затосковал и однажды, встретив помещика, упал ему в ноги с мольбою, но, увидя его непреклонность, поднялся на ноги с угрозами. Тогда он был сдан не в зачет в солдаты, и никакие просьбы отца о пощаде не помогли. Последний запил, но недели через две снова оказался на своем посту, прощенный барином, который слишком нуждался в его непосредственных услугах. Вскоре затем барин поехал куда-то со своим Малю- тою Скуратовым на козлах. Почти от самого Панькина начинался глубокий и широкий овраг, поросший по краям и на дне густым лесом, между которым вилась заброшенная дорога. На эту дорогу, в овраг, называвшийся Чертово Городище, внезапно свернул кучер, не обративший никакого внимания на возражения и окрики сидевшего в коляске барина. Проехав с полверсты, он остановил лошадей в особенно глухом месте оврага, молча, с угрюмым видом, - как рассказывал в первые минуты после пережитого барин, - отпряг их и отогнал ударом кнута, а затем взял в руки вожжи. Почуяв неминучую расправу, барин в страхе, смешивая просьбы с обещаниями, стал умолять пощадить ему жизнь. "Нет, - отвечал ему кучер, - не бойся, сударь, я не стану тебя убивать, не возьму такого греха на душу, а только так ты нам солон пришелся, так тяжело с тобой жить стало, что вот я, старый человек, через тебя душу свою погублю. И возле самой коляски на глазах у беспомощного и бесплодно кричащего в ужасе барина он влез на дерево и повесился на вожжах.
Выслушав мой рассказ, Некрасов задумался <.> и когда мы расставались, сказал мне: "Я этим рассказом воспользуюсь", - а через год прислал мне корректурный лист, на котором было набрано: "О Якове верном - холопе примерном", прося сообщить, "так ли?". Я ответил ему, что некоторые маленькие варианты нисколько не изменяют существа дела, и через месяц получил от него отдельный оттиск той части "Кому на Руси жить хорошо", в которой изображена эта пронская история в потрясающих стихах" [6, с. 263-264].
Нельзя не поверить рассказу Кони, однако можно напомнить и то обстоятельство, что еще в 1840-х годах в "Отечественных записках" публиковался цикл рассказов В.И. Даля "Картины русского быта" и один из рассказов - "Сухая беда" - весьма близок повествованию о Якове [5]. (Однако об этом ниже).
Если же все-таки отталкиваться от первоисточника "по Кони" и сопоставить рассказ сторожа и историю Некрасова, то обращают на себя внимание некоторые важные обстоятельства: зависимость от чужого рассказа ("воспользуюсь.") и собственно некрасовская поэтическая тенденциозность.
Если о помещике Кони известно только то, что он вел "весьма разгульную жизнь" и "зверски обращался со своими крепостными", то у Некрасова его образ обрастает поэтически жизнеподобными и художественно достоверными деталями и обретает собственно биографические черты ("маленькие варианты", по Кони):
Был господин невысокого рода, Он деревнишку на взятки купил, Жил в ней безвыездно тридцать три года, Вольничал, бражничал, горькую пил, Жадный, скупой, не дружился с дворянами, Только к сестрице езжал на чаек;
Даже с родными, не только с крестьянами, Был господин Поливанов жесток [8, с. 196].
Герой Некрасова - помещик средней руки, обретает фамилию Поливанов (греч. "многохвальный" [9, с. 151]). Он жестокий крепостник, суровый не только с крестьянами, но и с родными, даже с собственной дочерью:
Дочь повенчав, муженька благоверного
Высек - обоих прогнал нагишом [8, с. 196].
В герое проступают черты гоголевского Плюшкина. Он скуп и жаден. Не дружит с соседями. Пьяница - "бражничал", "горькую пил". Взяточник - на взятки "деревнишку" купил.
Примечательно, что герой-помещик жил в своей деревеньке "безвыездно тридцать три года" и к старости обезножил:
Стали у барина ножки хиреть,
Ездил лечиться, да ноги не ожили. [8, с. 196]
Некрасов, ориентированный на устное народное поэтическое творчество и знакомый с фольклорными формулами, упускает из виду (!?), что обезноженным героем, тридцать три года пролежавшим на печи, в русском сознании неизменно предстает Илья Муромец. "Балладный" сюжет неожиданно переключается на "былинный" [см. об этом: 13], невольно возникает образ древнерусского богатыря- воина.