Эволюция морали заслуживает внимания как часть истории эмоционального сознания. В этом аспекте воспитание моральных чувств оказывается важнейшей задачей культуры. Пассионарность зависит не от солнечных бурь, а от практик и техник воспитания, посредством которых тот или иной народ формирует свою идентичность. Ностальгия о старом, ушедшем возникает не только от того, что оно было частью нашей жизни. К сожалению, новое, хотя оно и неизбежно, не всегда оказывается лучше старого. Поэтому политика памяти должна не только заниматься критикой традиционной морали с точки зрения современности, но и раскрывать ее воспитательный эффект.
В этой связи необходимо раскрывать позитивный результат и античной заботы о себе, и христианской заботы о душе, и моральных кодексов эпохи Нового времени. Если в этике Аристотеля с точки зрения справедливости обсуждается, сколько любви должно принадлежать родителям, детям, родственникам, друзьям, соседям, то в христианстве все достойны любви. Вместо языческих богов-эгоистов в христианстве Бог приходит не для того, чтобы договариваться, а чтобы спасать человека. Заповедь "возлюби ближнего твоего как самого себя", которая кажется нереализуемой, на самом деле открывает путь мирного сосуществования людей.
Любовь как нисхождение высшего к низшему обеспечивает не только восприятие другого как самого себя, но и восхождение к высшим ценностям. Поскольку бог - это не холодный образец, а любящая и прощающая личность, любовь из "потребности" превращается в благодать. Это не простое сочувствие, а деятельная помощь, направленная на воспитание позитивных ценностей. Помощь делает лучше и того, кто дарит, она делает его сильнее. Толерантность и терпимость явно недостаточны для этой цели, поэтому добрые нередко оказываются виновными в существовании злых. Они оставили их на произвол судьбы, не помогли, не поддержали их. Любовь Христа к грешникам - это не ресентимент, а преодоление разделения людей на плохих и хороших. Кажущееся парадоксом утверждение "грешник, который грешит, лучше грешника, который не грешит" направлено на фарисеев, которые ведут себя в соответствии с моральными нормами, чтобы продемонстрировать свою лояльность. Они озабочены не спасением души, а созданием образа, демонстрирующего благопристойность в глазах окружающих.
Представители философии русского эроса В.С. Соловьев, В.В. Розанов, Н.А. Бердяев говорили не только о духовной сущности любви. Христианская любовь универсальна, но она не исключает земной любви. Это не биологически или социально оправданная любовь. Люди вступают близкие отношения, чтобы встретиться с трансценденцией, символом которой в русской религиозной философии Серебряного века стала София - Божья премудрость. Она воспринималась В.С. Соловьевым как самое близкое существо, которое любит тебя больше, чем ты сам, которому открыто то, чего ты сам о себе не знаешь.
Экзистенциальная драма В.С. Соловьева и его последователей - А. Блока, С. Соловьева, А. Белого - состояла в том, что в жизни они не смогли совместить земное и небесное, мечтая о всеобщей любви, они не смогли вытерпеть совместной жизни на близком расстоянии. Хотя христианство культивирует страдание, терпение не сводится к мазохизму. В.О. Ключевский приписал культ страдания русскому народу в целом. Но даже если оно проявляется в смирении и непротивлении злу, то это развивает чувство сострадания. Сострадая мукам Христа, обиженные, обездоленные люди забывают свои обиды и восстанавливают моральную связь в обществе. Теория обманщиков-жрецов явно не объясняет функций религии, которая связывает людей в общество состраданием, покаянием и прощением.
В буржуазном обществе ядром человеческой экзистенции стал культ свободы. Параллельно философским теориям развивались дисциплинарные практики, воспитывающие самодисциплину и ответственность. В правовом государстве нет нужды ни в терпении, ни в прощении. Преступник получает заслуженное наказание, которое делает прощение ненужным. Если он отбыл в местах лишения свободы положенный срок, то не чувствует никакой вины. На самом деле таким путем не восстанавливается справедливость, а обида не только остается, но даже еще и удваивается. По убеждению Ф.М. Достоевского, только после покаяния преступника и прощения со стороны потерпевшего можно говорить о восстановлении разрушенного насилием социального порядка. Прощение относится к неискупленной вине. Его нельзя надолго откладывать. Чувство обиды и унижения преодолевается прощением, которое избавляет не столько от наказания, сколько от мук совести. Остается вопрос: все ли можно простить?
Достоевский не решился стать адвокатом бога и не смог простить страданий маленьких детей. В современных обществах благоденствия происходит своеобразная инфляция прощения и одновременно растет потребность в благотворительности [6, с. 335]. Кажется, что прощение и милосердие дополняют друг друга. Но на самом деле между ними есть разница. В милосердии есть нечто холодное. Чаще всего люди предпочитают внести небольшие средства в благотворительные фонды, чтобы не думать о страданиях других. Прощение - это драматическое событие, а милосердие не знает ни глубины зла, ни жгучей обиды. Столь же бесстрастен стоик, который считает, что дело не в обидчике, а в том, как мы оцениваем его поступок.
Тем не менее, люди по-прежнему лгут, обижаются, лелеют злобу, ненавидят, ищут врагов и лучше помнят плохое, чем хорошее. Если род людской неисправим, то ненависть не подвластна времени. И все же, говорят, время лечит. Постепенно происходит эрозия ненависти, которая соприкасается с повседневностью, превращается в привычку. Судя по "Выстрелу" А.С. Пушкина, обида забывается со временем. Пощады, по Данте, не знает машина ада, где грешники обречены на вечные муки. Утешая себя мыслью о мщении, человек как бы изнашивает злобу. Но это нельзя назвать прощением. Этика не принимает во внимание усталости совести. Согласно общепринятой поговорке, понять - значит простить. Но если во внимание принимается стечение обстоятельств, учитываются причины, по которым невозможно было поступить иначе, то речь идет не о прощении, а об оправдании. Акты юридического и морального признания включают людей в сообщество. Если они сопровождаются рациональными рассуждениями, анализом групповых стереотипов или индивидуальных фантазмов, порождающих враждебность, то способствуют преодолению злопамятства Рассудочное прощение похоже на извинение проступка объективными обстоятельствами, а прощение - это душевный акт, обращенный к грешнику. Не ссылаясь на закон, отказываясь от возмещения ущерба, великодушный человек, осознавая, что и он не без греха, преодолевает месть и злопамятность.
Если злопамятность - это воздаяние злом за зло, то прощение - это абсолютное добро. Прощение тесно связано с доверием и пониманием. Оно не меняет оценки греха, а преодолевает ненависть и обеспечивает возможность мира. Забвение же не есть подлинное прощение. Примирение как результат улаживания конфликта на основе понимания, конечно, выше забвения, так как способствует интеграции людей.
Если существует мировое зло, воплощенное в дьяволе, то на нем и вина. Так инквизиция разгружается от ответственности. Аналогичным образом революционные трибуналы выносят приговор в зависимости от того, является осужденный другом или врагом режима. Строго говоря, допущение онтологического зла предполагает вывод о безгрешности, невиновности осужденного. Всепрощение открывает злым неограниченный кредит, который будет исчерпан, когда им надоест творить зло. Поэтому даже в гражданском обществе, несмотря на презумпцию невиновности, суд ожидает признания вины и раскаяния. Прощение не предназначается для нераскаявшихся виновных. Поскольку они его не просят, это превращает прощение в фарс.
Эра всепрощения и толерантности, к сожалению, продлилась недолго. Сегодня конфликты снова решаются средствами насилия. Возможно, это вызвано интенсификацией переживания коллективной вины за "ужасное прошлое", в котором имели место империализм, колониализм и мировые войны. Одной из причин также стала миграция, вызванная потребностями экономики и принимаемая коренным населением, сознание которого отягощено комплексом вины за колонизацию стран третьего мира. В результате европейские общества оказались перегружены чужими, которые живут по своим правилам и разрушают порядок, основанный на ценностях западного мира [7, с. 19]. Получается, что в нормальном состоянии общества можно опираться на делиберативную этику, т. е. на диалог. Но как быть в чрезвычайной ситуации, какая мораль пригодна в этих условиях? Если переговоры не дают результатов, приходится принимать решение, т. е. допустить нечто вроде суверенной диктатуры.
Плюрализм в период истории, называемый постмодерном, оказался новой формой европоцентризма. [8, с. 145] Особенно явно это видно на примере модернизации и глобализации. Оба процесса направлены на расширение сферы влияния европейских ценностей. При этом другие чаще всего остаются чужими, как это видно на примере отношения к мигрантам, и даже врагами, как это обнаружилось сегодня в отношениях Европы и России. Означает ли это, что принцип плюрализма и связанные с ним мультикультурализм и толерантность должны быть отброшены как не соответствующие современной мобилизации? Поспешный отказ от прошлого не позволяет учиться на опыте истории. Поэтому следует раскрыть политические, социальные и культурные риски плюрализма и установить границы, за пределами которых он не просто ошибочен, а опасен. Необходимо искать иной, третий путь.
Когнитивная этика и инстанции принятия решения
Высокосистемные дифференцированные общества связывают людей формальными обязательствами, а моральные чувства сохраняются в приватных, дружеских, семейных пространствах совместной жизни. Вместе с тем индивиды и общество существуют не отдельно, а скоординировано. Поэтому и общественно значимые решения должны приниматься сообща, а оценки - выноситься с учетом как моральных, так и формально-правовых критериев. Для принятия социально значимых планов необходима публичная дискуссия, в которой кроме политиков и экономистов должна принимать участие общественность. Если интересы производителей определяются техническими возможностями и потребностями рынка, то рядовые граждане заинтересованы в реализации жизненных задач.
В этом направлении трансформируется этика и право. Члены суда и этической комиссии не могут уклониться от обязанности суждения, которое должно учитывать аргументы конфликтующих сторон. Решения определяются нормативной частью, ядро которой образуют моральные требования и нравственные нормы, а также общие законы и корпоративные правила, записанные в уставе той или иной организации. Почти все человеческие действия определяются социально значимыми нормами, составляющими то, что можно назвать общественным порядком. В ответ на одни действия мы ожидаем другие, а когда этого не происходит, возникает дискомфорт, протекающий либо в форме пристыживания в легких случаях, либо конфликта в серьезных случаях. Как этическое, так и правовое решение опирается помимо нормативного обоснования на рефлексию и интерпретацию. Она может затрагивать применимость традиционной морали в условиях современности, а также анализ обстоятельств, вызывающих конкретные поступки [9]. Таким образом, решение суда и этической комиссии выносится на основе аргументации и интерпретации.
Нормативная часть судебного действия включает кодексы, законы и процедурные правила, регламентирующие судебный процесс. Дескриптивная часть общих правил включает оценивающие суждения доктрины и теории права, применяемые к различным судебным решениям. Наконец, перформативная часть - уголовная политика государства, министерства юстиции. Процесс принятия решения, вынесение приговора - это точка невозврата, которая предполагает тщательную детализацию, рефлексию и дебаты о применимости нормативной части к конкретному случаю. Судить - означает подводить единичный случай под общее правило или искать общее правила для конкретного случая. Применение закона предполагает его толкование, т. е. интерпретацию. Точно так же необходима интерпретация случая, чтобы определить, под каким углом к нему применим общий закон.
Решение отличается от дебатов тем, что предполагает некую божественную функцию всезнания. Поэтому возникает вопрос об ответственности. Как быть, если внутреннее убеждение не согласуется с решением, вынесенным на основе норм и законов? Как быть, если осознается возможность невиновности осужденного? Кажется, что решение - это дело совести и каждый берет ответственность на себя. На самом деле оно является совещательным, т. е. коллективным. Поскольку в дебатах представлены разные точки зрения и никому нельзя затыкать рот, то в процессе их обсуждения выносится вердикт, имеющий, строго говоря, не чисто юридический или этический, а тактический характер. Приговор суда не является неким изгнанием из общества. Решение этической комиссии и суда будет иметь терапевтический эффект, т. е. способствовать исправлению виновного, если является рационально аргументированным.
"Машиночитаемое" и "человекопонимаемое" право
Данная дилемма оформилась в дискуссиях юристов, но она характерна для когнитивного подхода в целом [10, с. 176]. Об этом свидетельствует парадокс Тьюринга, суть которого состоит в том, что в отличие от человека машина переводит китайский текст, не зная языка. Современные технологии позволяют оцифровать в том числе и свод законов, а также создавать программы для вынесения судебных решений. В результате законодатели, возможно, останутся, а вот исполнителями будут компьютерные программы. Зато уменьшится или совсем исчезнет коррупция и повысится доверие к правосудию. Наконец, цифровое право позволит сэкономить на адвокатах, которые строят защиту на юридических ошибках обвинения. Машина не пропустит несоответствия решения законодательству. Еще более эффективной будет цифровизация прецедентного права, так как избавит от работы в архивах. Законодатели тоже, если и не будут совсем упразднены, то освободятся от ангажированности. В соответствии с моделью информационного общества будут сформулированы адекватные законы, исполнение которых будет способствовать сохранению общественного порядка.
В рыночных обществах все продается и покупается. Избирательная кампания тоже требует финансовой поддержки. В обмен депутаты лоббируют такие решения, которые выгодны спонсорам. Если законы будут сформулированы машиной, то коррупция исчезнет. Вопрос в том, увеличится ли доверие к праву, уменьшится ли протестное движение? Размышление на эту тему обнаруживает, что оцифровка законов, приемлемая в теоретической модели общества, вряд ли вызовет одобрение у населения. Такими идеальными законами можно восхищаться, поэтому они представлены в Конституции в разделе о естественных правах, но вряд ли они будут применимы на практике.