«МОДЕЛИ» МУЛЬТИКУЛЬТУРАЛИЗМА И МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ВОЗМОЖНОСТИ ИХ ПРИЛОЖЕНИЯ К УСЛОВИЯМ СОВРЕМЕННОЙ МНОГОНАЦИОНАЛЬНОЙ РОССИИ (ОПЫТ КОНЦЕПТУАЛЬНОЙ РЕКОНСТРУКЦИИ)
Антонова Елена Леонидовна, к. филос. н., доцент
Белгородский государственный институт искусств и культуры
Таранова Александра Евгеньевна, к. соц. н., доцент
Белгородский юридический институт
Министерства внутренних дел Российской Федерации имени И. Д. Путилина
Аннотация
В статье раскрывается понимание мультикультурализма как культурно-исторического феномена и инструмента современной политики. В основании исследования лежит анализ мультикультурной сущности западной цивилизации сквозь призму концептуальной реконструкции. Особое внимание уделяется рассмотрению «моделей» мультикультурализма как «инструментов воздействия» на трансформируемые общества в условиях политической глобализации, осмысливается методология приложения идеологии мультикультурализма к условиям современного российского общества.
Ключевые слова и фразы:мультикультурализм; культурная травма; трансформация; социокультурные процессы; глобализация; европоцентризм;идентичность; постмодернизм.
Annotation
“MODELS” OF MULTICULTURALISM AND METHODOLOGICAL POSSIBILITIES OF THEIR APPLICATION TO CONDITIONS OF CONTEMPORARY MULTINATIONAL RUSSIA (EXPERIENCE OF CONCEPTUAL RECONSTRUCTION)
Antonova Elena Leonidovna, Ph. D. in Philosophy, Associate ProfessorBelgorod State Institute of Arts and Culture
Taranova Aleksandra Evgen'evna, Ph. D. in Sociology, Associate ProfessorPutilin Belgorod Law Institute of Ministry of the Interior of Russia
In the article the authors reveal the understanding of multiculturalism as a cultural-historical phenomenon and as a tool of modern politics. The research is based on the analysis of the multiculturalnature of the western civilization through the lenses of conceptual reconstruction. Special attention is paid to the consideration of the “models” of multiculturalism as “tools of influence” ontransformable societies in the era of political globalization. The methodology of the application of the ideology of multiculturallismto the conditions of the modern Russian society is comprehended.
Key words and phrases: multiculturalism; cultural trauma; transformation; sociocultural processes; globalization; eurocentrism, identity; postmodernism.
Социокультурные процессы, протекающие в современном российском обществе, - явление сложное, трудно дифференцируемое и не поддающееся однозначному определению. Тем не менее, в их течении просматриваются симптомы «культурной травмы», порождаемые скрытым конфликтом внутри культуры. Виной всему - антиномичность, которая в эпоху «политической глобализации» [8, с. 166] проявляет себя во всей мощи своих интеграционных и дезинтеграционных потенций: чем стремительней идет процесс унификации политической, финансово-экономической, правовой и правоприменительной систем, приближающей вожделенный Западом «конец истории» (Ф. Фукуяма) посредством уничтожения национальной политики и международного права Уже сегодня, когда, по замечанию В. В. Оглезнева, «различия между “своими” и “чужими” делами, внутренними политическими проблемами и внешними вопросами, суверенными делами национального государства и международными соображениями провести не так просто», новые социальные технологии, направленные на ускорение политической глобализации «предполагают исключение территориального признака из понятия политической власти» [10, с. 167-168], что делает понятия «международная политика» и «международное право» словосочетаниями, лишенными всякого смысла., тем глубже становятся межкультурные, межцивилизационные, межконфессиональные имежэтнические расхождения, порождающие глобальные потрясения и конфликты как предвестники «столкновения цивилизаций» (С. Хантингтон). Это означает, что в ходе политической глобализации попытки стандартизации одних сторон жизни неизбежно приводят к «дисгармонии» других как реакции на разрушение исторически сложившейся системы социально-культурного взаимодействия и культурно-цивилизационной идентичности. Для политической глобализации - как «неестественно-исторического» процесса - такой результат является отрицательным, так как «единый стиль не только не складывается, но заменяется “плюрализмом”, конкуренцией и конфронтацией стилей жизни» [17, с. 181], которые порождают «хаос», не снимающий, аускоряющий нарастание социокультурного, политического и «правотолковательного» напряжения в глобально трансформируемых незападных обществах. Напряжение усиливается попытками Запада привить толерантность к извращенным формам проявления мультикультурализма как дестабилизирующей практики в поликультурных регионах, традиционно отличавшихся культурной и религиозной терпимостью.
Осмысление феномена мультикультурализма, начатое в 60-х гг. ХХ ст. Г. Тернборном, в ХХІ веке обретаетновое методологическое измерение. Как известно, понятие«мультикультурализм» Г. Тернборн рассматривает только в трех контекстах: 1) в политическом; 2) эмпирическом, дескриптивном либо аналитическом и 3) в правовом, поскольку речь у него идет о «моделях» мультикультурализма в формате «политуправления» и «политкорректности», разрабатываемых мультикультурным Западом для «внутреннего потребления». Показательно, что как и у самого Тернборна, у его ближайших последователей нет и намека на «идеологический» аспект мультикультурализма, хотя уже с конца 80-х гг. ХХ ст. мультикультурализм из «социологической» проблемы все явственнее трансформируется в проект, нацеленный на «децентрацию» Старой Европы, а с конца 90-х - в инструмент тотальной дестабилизации не-западного мира как «мировой периферии».
Здесь на первый план выходит проблема «центрации-децентрации» - деления глобального социально-культурного пространства на «центр» и «периферию» - как главная «стратегема» англо-саксонской «ложи» европейских либерал-демократов, направленная на достижение «одностороннего» экономического, политического и правового нигилизма, возникшая задолго до старта современной политической глобализации. Так, начиная с эпохи Просвещения и до второй половины ХХ столетия, Европа на почве «европоцентризма» - преувеличенной самооценки в самоистолковании себя и заниженной оценки в истолковании места России и других незападных культур в мировом культурно-историческом процессе - самопровозглашает себя мировым цивилизационным центром. Со второй половины ХХ ст. таким «центром» и выразителем идеологии «западоцентризма», конституирующего культурный и «правовой плюрализм в качестве доктринально-правового и теоретико-методологического принципа» [4, с. 122] построения нового миропорядка, становятся США. Механизмом построения «нового мирового порядка» США избирают экономическую и политическую глобализацию как способ достижения предельной «центрации-децентрации». В этом проекте мультикультурализм используется как технология дестабилизации ситуации не только в многосоставных обществах Старой Европы, но и в поликультурных и поликонфессиональных регионах (Балканы, Россия, Ближний Восток) как «новой периферии».
Однако при попытке наложения западной «модели» мультикультурализма на культуру России на рубеже ХХ - начала XXI в. не учитывается, что «западный» мультикультурализм имеет этиологию, отличную от т.н. «российского»: Россия изначально формировалась не как мультикультурное, а как многонациональное государство, субъектом которого выступал народ как культурно-историческая общность, объединяемая единой исторической судьбой, духовным и психическим складом. Этот факт позволяет понять, почему в России на уровне общественного сознания формируется такой феномен, как общекультурная и историческая идентичность, практически сводившая конфликты на этнической и религиозной почве кминимуму, в то время как на Западе, с его моделью нации как социально-политической (а не культурно-исторической, как в России)общности, идентичность сводится к искусственному конструкту под названием «национальная идентичность», что и порождает перманентный кризис. Если сделать обобщенный анализ моделей социального действия Запада и России, можно убедиться, что первому органически свойственны «экстравертность»и «инструментальные ценности (ориентация на индивидуальную независимость и личный успех)» [2, с.40] стремящегося реализовать себя в отношениях с внешним миром индивида, где ищется критерий оценки степени достижения самореализации), а второй - «интравертность»и коммуникативные ценности (ориентация личности на ближайшее окружение, общие - коллективные - цели, идеалы и ценности [Там же]).
В данном контексте следует различать «мультикультуральность и многосоставность как состояние, находимое во многих культурных пространствах» [8, с. 175], а не только в России, и мультикультурализм как набор теорий и практик, направленных «на разрушение привычной господствующей модели» [Там же] культуры путем «включения» в систему социального взаимодействия одних для «исключения» других. Вэтой связи речь должна идти об идеологическом и «политтехнологическом» контекстах мультикультурализма как «модели» и «инструмента» управления процессами дезинтеграции, встраиваемой в модернизационные теории нового поколения, разработанные для «демократической» трансформации культур незападного типа, по сути, подготавливающие почву для «нового мирового порядка». Так «проект мультикультурализма из… локальной истории, характерной для США и отчасти Западной Европы (хотя мультикультурализм впервые был конституализирован в двух бывших колониях Британской империи - Канаде и Австралии)» [Там же], превращается в глобальный проект, навязываемый всему миру.
Показательно, что и в самом мультикультурном пространстве западного общества, где мультикультурализм официально выступает как «хронологически и географически локализуемая форма публичного говорения и письма по поводу современного общества, опирающегося на понятие “культура” как средство дифференциации общества» [12, с. 103], последний превращается в инструмент политического, идеологического и«правового» давления «нетрадиционалистских» меньшинств на «традиционалистское» большинство. В том, что культура на Западе выступает как «средство дифференциации общества», нет ничего удивительного: начиная со Средневековья, урбанистическая Европа сознательно отказывается от «собирающего начала» культуры [13, с. 44]. В условиях, когда каждое сословие выступает как автономная, замкнутая на себя «субкультура» (М. С. Каган) со своими узко сословными культурными традициями и ценностями, европейские общества формировались как «мультикультурные», дифференциация в которых проводилась по «формам культурной жизни» (субкультуры «элиты», бюргерская субкультура города, субкультуры низов). Именно поэтому в европейских сообществах (за исключением Германии), где не складываются ни общекультурная традиция как механизм сохранения культурной преемственности, ни «вертикальная устремленность» культуры, ни «общекультурная» идентичность, формируется феномен «односторонней» демократии, откуда вытекает двойная стратегия поведения и общения: одна - «для себя», другая - «против иных» как принципиально нерефлексируемая ценность. «Освобожденные» от культурной преемственности и общекультурной идентичности - отчего одна историческая эпоха (Античность, Средневековье, Возрождение и т.д.) возникает как отрицание другой, - западноевропейские общества исторически «унифицируются» по «мещанскому» (бюргерскому), а идентифицируются по «групповому» (клановому, классовому) «субкультурному» образцу. По сути, здесь речь идет о генетически свойственной Западу «модели» мультикультурализма, отчегов западноевропейской религиозно-философской мысли и постулируется идея европейского единства (трактат «О возвращении Святой земли» 1305-1307 гг.). Так зарождается проект «единой Европы», о котором, по резонному замечанию В. В. Веселовой, «Россия до сих пор не имеет адекватного представления» [3, с. 32], как не имеет представления и о роли последнего в европейской интеграции после Второй мировой войны. И хоть такая «проект-идея» не только «живет и передается от поколения к поколению уже семь столетий» [Там же], но и реализуется в создании Евросоюза как отчаянной попытке искусственно сложить европейский «суперэтнос», оснований для достижения реальной европейской интеграции, как и прежде, несоизмеримо меньше, чем для его, Евросоюза, самоликвидации.
Означенный факт позволяет понять, почему «оттепель» Просвещения, направленного на поиск универсализма в культуре и праве сменяется «эпохой» модерна, а затем - постмодерном, постулирующим плюрализм при описании исторического процесса, выступивший действенным средством «дезинтеграции» науки и общественного сознания.
Как результат, «программные» постмодернистские установки, направленные на ниспровержение «больших идеологий» как «неординарных эвристических стратегий», обремененных, по мнению постмодернистских идеологов, такими пороками, как метафизичность и фундаментализм, оборачиваются разрушением основополагающих духовных смыслов как ценности, на руинах которых манифестируется «голый» аргумент постмодернистского дискурса, неподвластного ни нравственным, ни рациональным, ни правовым оценкам.
Одно из главных последствий постмодернистского дискурса есть утрата понимания онтологических границ существования как почва для возникновения не только абсурдных, но и гибельных - тотальный мультикультурализм в их числе - проектов «посткультуры». И чем больше постмодернистских «интенций» просматривается в нем, тем очевидней становится: то, что сегодня выдается Западом за «мультикультурализм», есть, на самом деле, неолиберальная «модель» «постмультикультурализма», направленного на ниспровержение «непознаваемых» для современного Запада (а потому и «порочных») «метафизических» канонов национальной традиции, общекультурной и исторической идентичности, национальной словесности и культуры, еще сохранившихся за пределами «познаваемости» западного мира. Чего стоят рассуждения постмодернистов о национальных культурах с более чем тысячелетними историями, имеющих естественноисторическую «природу», как о «проектах культуры», существование которых можно продолжить, приостановить или вовсе остановить. Хотя уже сам факт появления постмодернизма есть, по сути, констатация сворачивания «проекта» западноевропейской цивилизации и ассоциируемых с ней культур, процесс разложения которых, непосредственно связанный с целенаправленной «прививкой» им идеологии «конструкции-деконструкции», только оттягивает момент ее окончательного «заката».
Если вспомнить, что в англо-саксонском рационалистском представлении «мир» не только «трансэмпиричен» (объемлет пространство обитания человека и его практической деятельности), но и включает в себя жизненно-познавательный опыт как внешний, а не внутренний «ресурс», - становится понятно, что мечта о «конструкции-деконструкции» культур незападного мира коренится на возделанной почве. А поскольку существуют внешние условия опыта, выступающие его причиной, то человек, постоянно испытывающий на себе воздействие «мира» как «вызов», стремится дать на него адекватный «ответ». Но если «мир» - культура, экономика, наука - не являются результатом деятельности человека и человек не вырабатывает в процессе этой деятельности опыт, а черпает его из внешнего «мира», где он выступает не субъектом, а исключительно объектом, то и сама западная цивилизация является неким «проектом», подвергающимся цикличной «доделке»-«переделке». Сказанное означает, что современный «мультикультурный» дискурс, направленный на «бесконечно плодящееся разнообразие» вариантов этого процесса не может стать панацеей от «вызово-ответного» замкнутого круга: в условиях, когда «вызов» неизбежно рождает «ответ», такой подход как минимум порождает «бег по кругу»(вызов-ответ - ответ-вызов) (фукуямовский конец истории), а как максимум - «Вызов» на «вызов», ответ на который «инициирующей» стороной может и не быть найден (хантингтоновское столкновение цивилизаций).
Этот факт позволяет понять, почему Запад (будучи сам «проектом») для достижения намеченных целей избирает единственно приемлемую для себя тактику «взаимодействия» с окружающим миром: тактику «вызова» - решения проблемы через конфликт как культурную традицию (в условиях глобализации - это тактика силового навязывания нравственного и правового нигилизма). В рамках идеологии глобальной «конструкции-деконструкции», использующей «модернизационные» технологии нового поколения, незападному миру навязываются ложные идеи и цели, а собственному обществу - разного рода «экзистенциальные доминанты», формирующие «человека массы», не способного к конструктивному культурному творчеству (Ж. Делез, Ж. Бодрийяр), отчего на фоне гиперактивности «сообществ» с ликвидирующейся, нейтральной, скрытой или внезапно возникающей идентификацией наблюдается затухание деятельности созидательной направленности. Более того, новейшие «социальные технологии» трансформации масс, направленные на создание глобальной «информационной массы» как новой культурной модификации человечества, навязываются повсеместно под видом «общечеловеческих» ценностей, а зависимость человека от «массовых стратегий»информационного общества не рассматривается с позиций антропологического кризиса. Этот факт позволяет понять, почему возникновение информационного общества «невозможно объяснить с научно-прогностической точки зрения» [15, с. 11], отчего его «следует рассматривать не как закономерный результат развития либерального капитализма, а как чисто интеллектуальную конструкцию его желаемого будущего» [Там же].
На самом деле, по мнению М. Фуко, формирование человека массы начинается с Нового времени, когда человек становится «ставкой в политических стратегиях» новой - социально-экономической - формации, где он выступает лишь как «живое тело». Следствием становится «нечто вроде анимализации человека, осуществляемой посредством тончайших политических технологий», когда становится одинаково возможным как «защитить жизнь, так и оправдать принесение ее в жертву» [20, с. 152]. С этой целью «современная культура производит чудовищную редукцию человека, послушного биологическому организму. Причем этот процесс объясняется “заботой и экономической целесообразностью”» [14, с. 34]. По мнению Д.Агамбена, такая политика (удивительным образом согласующаяся с «проектом» мультикультурализма как одного из действенных «инструментов» управления процессами дезинтеграции в контексте «естественного отбора») «направлена на уничтожение бедных классов», что позволяет мультикультурным обществам не только воспроизводить внутри себя «народ исключенных», но и погружать в «голую жизнь» «все население третьего мира» [1, с. 229]. В условиях, когда 1) понятие «третьего мира» стало экстерриториальным; 2)нынешний мировой кризис привел к увеличению числа «исключенных»;3) «топосы третьего мира могут возникнуть и возникают повсюду» [14, с. 35], начинают восприниматься как норма, существует опасность, что «потенциально почти все люди попадают в эту зону неразличимости голой жизни» [Там же].