Северо-Осетинский институт гуманитарных и социальных исследований им. В.И. Абаева - филиал Владикавказского научного центра РАН
Миф о рождении через смерть в Нартиаде
Е.Б. Бесолова
Аннотация
добровольный смерть архаический ритуал
Рассматривается архаический ритуал добровольной смерти, существовавший почти у всех народов, в том числе и кавказских. В эпоху повышенной военной активности на закате первобытнообщинного строя, когда в мужчине ценилась в основном только военная доблесть, стариков за бесполезность убивали. В оценке данного явления авторами статьи прочитывается как увязка с суровыми условиями жизни архаических и примитивных обществ, так и фольклорно-мифологический мотив. Эпос осетинского народа «Нарты кадджытге» («Нартовские сказания») донес до современности явления духовной и материальной жизни народа, корни которых таятся в ранних архаических ритуалах и временных напластованиях, обусловленных языческими верованиями и религиозной мифологией. Авторы, убедившись, что утрачены не все символы ритуального обряда убиения старцев, попытались реконструировать его более древние семантические структуры на основе цикла сказаний об Урызмаге, символически прочитав ритуал и рассмотрев обряд в типологическом аспекте.
Ключевые слова: нартовский эпос, добровольная смерть, ритуал, рождение через смерть, напиток бессмертия.
Abstract
The epic of the Ossetian people, «Narty Kadjyta» («Narts' sagas»), transmits to the present days the phenomena of the spiritual and material life of the people, and their roots lie in the early archaic rituals and time strata which can be accounted for by pagan beliefs and religious mythology. The paper deals with the archaic ritual of «voluntary death», which existed almost in all societies, as well as among the Caucasian peoples. In the era of intense military activity at the decline of the primitive communal system, when man's military valour was an ethical priority, the elderly were killed as useless members of the community. Assessing this phenomenon the authors interpret a folklore and mythological motive within the context of harsh living conditions of archaic and primitive societies.
Having revealed that not all symbols of the ancient ritual ceremony of murdering elders were lost, the authors tried to reconstruct its more ancient semantic structures in the cycle of sagas about Uryzmag by reading the ritual symbolically and considering it in terms of typology.
The path from birth to death lies in the earthly world visible to men, but it is most difficult to comprehend the way back, that way from death to birth, which, is a guarantee of immortality and thus is much more significant. Here emerges an image of a mother, in whose womb only a person is protected from all the adversities of the earthly world with its cruel antagonism. According to the authors, the image of the Nart Uryzmag involves three functions: the function of a progenitor of the people, military and priestly ones. Being father of the tribe he was the first to invent the «drink of immortality» - reluton, the strong drink of the Narts, divine and ritual drink brewed from honey. Honey, a symbol of wisdom, is connected with the resurrection or personality changes after initiation, comparable to purification by fire. Through the initiation ceremonies, which in the excerpts from the legends about Uryzmag's last campaign took the form of «symbolic journeys» beginning in the maternal womb through cleansing rituals, the authors state the old progenitor's rebirth.
However, this birth provides laughter as well, understood as a magical means of creating life. Thus, in the ritual of killing old men in its most ancient semantic structures the archaic ritual function of their revival is seen. There is an entry into the world through cosmogonic sources of the ritual, through a return to the original state (water), the source of birth.
Comprehending the ethnographic fact that existed in historical reality in the heroic epic of «Nart» confirmed the truth: only the souls of those who died heroic death were granted new existence.
Keywords: Narts' epic, voluntary death, ritual, birth through death, drink of immortality.
Ритуал умерщвления бесполезных членов сообщества - проблема чисто этнографическая. Он представляет собой давно отживший обряд, который был обусловлен идеологией и социально-экономическими условиями примитивной эпохи.
Заметим, что еще В.Я. Пропп писал о значимости вскрытия представлений, лежащих в основе определенных мотивов, исторических причин их семантики, особенностей форм первобытного мышления и о значимости их привлечения для трактовки исторической семантики [Пропп, 1986, с. 30]. Данное положение обусловило цель, определило задачи и рамки настоящей статьи. Означенный ритуал излагается в статье описательно. Для авторов важны не столько его исторический аспект и социальные функции, сколько отражение в нем мифа о рождении через смерть, а также роль форм первобытного мышления в выявлении «исторической семантики» обряда, для чего предпринята попытка осмыслить имевшийся в исторической действительности факт в героическом эпосе «Нарты».
Впервые в нартоведении ритуал добровольной смерти рассматривается в статье в качестве источника, легшего в основу мифа о рождении через смерть и появлении напитка бессмертия в Нартиаде.
Обряд ритуального убиения стариков в Нартиаде, встречающийся в эпосе многих народов, и ритуал умерщвления правителей по причине их одряхления [Фрэзер, 1986, с. 299-332] типологически, несомненно, сходны. В этой традиции нартов вызывают исследовательский интерес древнейшие представления и первобытное мировосприятие, переданные мифом. Исходя из положения, что мифологическое мышление не всегда следует за рациональным сознанием, порой даже опережает его, и что «истоки религии находятся не на небе, а на земле» [Маркс, Энгельс, 1955, с. 25], мы рискнули «прочитать» сохранившиеся сюжеты о «добровольной смерти» стариков.
Из всех национальных версий Нартиады удалось извлечь два самостоятельных сюжета по обычаю умерщвления старцев.
В адыгских, абхазских и абазинских версиях сказаний самого старого нарта сбрасывали живым в пропасть. Когда нарт Бадына (вариант: дед) одряхлел, то сын (вариант: внук) посадил его в корзину, поднялся на вершину Горы Старости и скинул ее в глубокую расщелину. Но корзина с отцом зацепилась за пенек, и старик, засмеявшись, заметил сыну, что и для него наступит тот день, когда и его сын сбросит его с этой самой горы и, возможно, корзина с ним также зацепится за этот пень. Сын призадумался над словами отца, поднял его и отнес в горную пещеру, а пустую корзину бросил в пропасть. Еженедельно он приносил отцу еду, и когда нартов постигли несчастья, то только мудрый совет старца-отца помог им возродить потерянное. И вот с тех пор нарты перестали убивать стариков [Кумахов, Кумахова, 1998, с. 149-150].
Смех старца на пороге смерти существовал также в традиции многих народов: ср. «У древнейшего населения Сардинии... существовал обычай убиения стариков. Убивая стариков, громко смеялись» [Пропп, 1976, с. 188]. В этой традиции, по мнению ученых, запечатлены «следы семантики архаичного обряда» [Дюмезиль, 1990, с. 150].
Нартовский эпос сохраняет лишь далекий отголосок древнего обряда, подлежащего рассмотрению в типологическом контексте древнего ритуала. К примеру, сардонический смех имеет аналогии и в адыгских версиях нартовского эпоса: «Нарты, прежде чем убивать своих стариков, устраивали пир, развлекались, причем и сами старики, обреченные на смерть, веселились на этом пиру» [Кумахов, Кумахова, 1998, с. 147].
В.Я. Пропп утверждает, что «смех создает жизнь, он сопутствует рождению и создает его. А если это так, то смех при убивании превращает смерть в новое рождение, уничтожает убийство. Тем самым этот смех есть акт благочестия, превращающий смех в новое рождение» [Пропп, 1976, с. 187]. Смех сардов при смерти стариков, как и поздние случаи смеха на похоронах у других народов, по мнению известного фольклориста, объединены общей закономерностью, дающей право считать смех магическим средством создания жизни [Там же, с. 188].
В адыгских версиях нартовских сказаний содержится и суровое осуждение этого жестокого обряда: «.суть обычая убивать стариков. вряд ли можно свести лишь к презрению к смерти» [Там же, с. 147], и поэтому нартам адыгских версий удается упразднить обычай убиения стариков, используя их же ум и мудрость. Эпосоведы замечают, что исключение составляет «одно сказание, записанное у адыгов, проживающих в Сирии. Согласно этому сказанию (содержащему инновационные элементы), после длительной жизни (до тысячелетнего возраста) немощные старики сами обращаются к главе нартов с просьбой созвать совет, где они во время пира добровольно уходят из жизни» [Кумахов, Кумахова, 1998, с. 148].
Ж. Дюмезиль в книге «Скифы и нарты» приводит записи древних греков (Плиния, Помпония Мелы), свидетельствующие о том, что скифы, не желая стареть, бросались в море с высоты скалы, а у Валерия Флакка зафиксировано, что у сарматов старики заставляли убивать себя мечами своих же сыновей [Дюмезиль, 1990, с. 199].
В оценке данного явления, воспринимаемого большинством исследователей отнюдь не как фольклорно-мифологический мотив, лежит, по мнению Ю.Ю. Карпова, увязка не только с суровыми условиями жизни архаических и примитивных обществ, но преимущественно с особенностями хозяйственного и общественного укладов жизни, а также сопутствовавшими им культами и ритуальной практикой [Карпов, 1996, с. 138-139]. Не лишено аргументации и народное объяснение обычая убиения стариков, согласно которому только души тех, кто умирал достойной смертью, обретали свое повторное существование. К примеру, в эпоху повышенной военной активности на закате первобытно-общинного строя, когда в мужчине ценилась в основном только военная доблесть, стариков за бесполезность убивали. В частности, у алан считался «счастливым тот, кто испускает дух в сражении, а стариков или умерших от случайных болезней они преследуют жестокими насмешками, как выродков и трусов» [Абаев, 1990, с. 224].
В Нартовском эпосе осетин инициатива добровольной смерти исходит от самого нарта - стареющего Урызмага:
Одряхлел нарт Урызмаг, надломились его силы, не ходил он больше в походы. Перестала нартская молодежь спрашивать у него совета, а нашлись и такие юноши, что смеялись над Урызмагом. С утра уходил нарт Урызмаг на нихас и проводил там целые дни, слушая новости, которые рассказывали люди. Глядел, как состязается в стрельбе из луков нартская молодежь, вспоминал свои молодые годы и грустил о том, что никогда они не вернутся.
Эх, если бы еще раз сходить мне в поход! - воскликнул раз Урызмаг и пошел на большой нартский нихас. Тут сидела нартская молодежь. И сказал ей Урызмаг:
С детства я до самой старости все силы разума своего щедро отдавал я вам, а теперь старая голова моя стала для вас обузой и нет от меня больше проку. Потому прошу я вас: сколотите большой и крепкий сундук, положите меня в него и бросьте в море. Нельзя меня хоронить на кладбище нартов.
Тут некоторые юноши сказали:
Как станем мы жить, если не будет с нами мудрого Урызмага, который наставлял нас на разум?
Но слышны были и другие голоса:
Совсем уже состарился он и ни на что теперь не годен.
Никто не решился исполнить волю Урызмага. И на следующий день, придя на нихас, Урызмаг опять стал просить, чтобы сделали сундук, положили его туда и бросили в море.
Видят молодые нарты, не уговоришь старика.
На третий день сколотили они сундук, положили туда Урызмага, дали ему на неделю еды, плотно закрыли крышку и бросили сундук в море [Сказания о нартах, 1973, с. 108-109].
Наше внимание в данном отрывке привлекла лексема чырын `сундук', которая в осетинском языке встречается также в значении `гроб' в сказании «Уырыз-мгеджы фгестаг балц» («Последний поход Урызмага»):
Нарты ныхасма рацыдис Уырызмаг дыууа ладзаджы `нцой ама загъта Жрта Нартан:
Ма чысылай ма заронды бонма уын ма зонд никуы бахалаг кодтон. Гъе ныр уын манай пайда нал ис, ама мын саразут ангом цангатай чырын ама ма уым ныварут ама ма денджызы баппарут: манан нарты уалмардты най ныганан.
Кастарта загътой:
На зондамонаг Уырызмаг на уалийа куы на уа, уад царынан ницы бакандзыстам.
Жма на бакастысты йа комма. Уад та сам рацыдис дыккаг хатт Уырызмаг ама та сын загъта:
Цаман ма фыдабонай марут? Саразут мын чырын ама ма баппарут денджызы.
Ганан куы науал уыд, уад ын Жрта Нарты саразынц цангатай чырын, сифтындзынц ын хадзаран цад, аласынц ай ама йа дынджыр денджызы баппарынц Уырызмаджы [Нарты, 1990, кн. 1, с. 139-140].
`Вышел Урызмаг на нартовский ныхас, опираясь на две палки, и сказал Трем [фамилиям] Нартов:
С юности до старости никогда не жалел я для вас своего ума, теперь же нет вам от меня больше пользы, и сделайте мне из плотного чугуна гроб, положите туда и в море киньте: нельзя меня хоронить на нартовском кладбище.
Младшие сказали:
Не будет во главе нас мудрого [наставника] Урызмага, так и жизни для нас не будет. - И не послушались его.
Во второй раз к ним вышел Урызмаг и снова сказал:
Зачем вы меня мучаете? Сделайте мне гроб и в море бросьте!
Делать нечего, делают нарты [из Трех фамилий] ему чугунный гроб, с каждого дома по паре быков запрягают, отвозят Урызмага и в большое море бросают' [Нарты, 1989, кн. 2, с. 80].
В роли вместилища в разных вариантах и версиях сказаний о нартах выступает, помимо сундука или гроба, бурдюк из кожи коня Урызмага:
Когда снежнобородый Урызмаг пришел в глубокую дряхлость и перестал участвовать в наездах нартовских, то он только тем развлекал себя, что выходил на нартовский ныхас и целый день слушал рассказы и смотрел, [как] стреляет нартовская молодежь. Урызмаг под старость стал посмешищем нартов, молодежь стала плевать на него и обтирать [об него] грязь своих стрел. Наскучили Урызмагу насмешки нартов. С досадой приходит он к своей жене Сатане и говорит ей:
Я был главой нартов, водил их во все наезды, а теперь я состарился и одряхлел. В наездах с нартами я не участвую, сижу по целым дням в ныхасе, и нарты надо мной смеются. Желал бы я видеть свою смерть, но бог мне ее не дает.
Да что ты так сильно горюешь и досадуешь, - сказала Сатана, - ведь есть же поговорка: и камень стареет, и дерево стареет. Ты в свое время жил между нартами мужем, а теперь дошел до старости. Что тебе горевать и тужить, что ты живешь так много, наш старый муж, - сказала Сатана.
Тогда Урызмаг отвечал:
Такая жизнь среди нартов для меня будет невыносимой, а если смерть моя еще будет далека, то, чтобы не подвергаться ежедневно насмешкам нартов, я готов, прежде чем настанет час смерти, утопить себя в море и там закончить свои последние старые дни!