Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования «Московский государственный университет имени М.В. Ломоносова»
Метамодернизм: контуры глубины
П.Е. Спиваковский
В статье анализируются новые возможности, связанные с относительно недавним появлением теории метамодернизма как новой дискурсивной практики, новой чувствительности и новой культурной логики. Показано, что исследователи культуры, в том числе историки русской литературы, уже давно высказывают недовольство традиционной постмодернистской теорией, находя ее неадекватной для описания и анализа современных культурных тенденций. Одновременно с этим утверждается непродуктивность попыток увязать новейшие тенденции в культуре с дискурсивными системами прошлого (в том числе с модернизмом), в связи с чем возникает потребность в современной теоретической системе, ориентированной на культурные задачи нашей эпохи. Такой системой может стать метамодернизм, теория которого достаточно активно развивается в последние годы. Метамодернизм, по мнению создателей этой теории, медленно, но неуклонно приходит на смену культурной логике постмодернизма. Не отрицая наличия постмодернистских тенденций в современном мире, теоретики метамодернизма, отталкиваясь от знаменитой статьи (а затем книги) Ф. Джеймисона «Постмодернизм, или Культурная логика позднего капитализма», утверждают возвращение аффекта, историчности и преодоление безглубинного постмодернистского сознания, видя в этом выход современной культуры за рамки постмодерна. Ключевым элементом нового направления авторы теории метамодернизма называют принцип осцилляции, т.е. «колебания» между постмодернистским, модернистским и, возможно, романтическим типами восприятия. В статье рассмотрены некоторые спорные аспекты метамодернистской теории и предложен вариант решения связанных с ними вопросов. Таким образом, статья предлагает достаточно новую для российского академического литературоведения методологию анализа современной литературы.
Ключевые слова: метамодернизм; современная теория; глубина; осцилляция; аффект; Вермёлен, ван ден Аккер; постмодернизм.
Pavel E. Spivakovsky
METAMODERNISM: OUTLINING THE CONTOURS
Lomonosov Moscow State University 1 Leninskie Gory, Moscow, 119991
This article discusses the theory of metamodernism as a new discursive practice prompting new sensibility, new cultural logic, and new opportunities for research. Cultural researchers, including historians of Russian literature, have expressed discontent of the traditional postmodernism theory finding it inadequate for describing and analyzing contemporary cultural trends. Equally inefficient has been the attempt to describe the latest cultural trends in terms of the previous discursive paradigm (including modernism). That is why there is a demand for a theory designed to address today's cultural problems. Metamodernism could become a theory of this kind. According to its creators, metamodernism slowly but surely came to replace cultural logic of postmodernism. Without denying that postmodernism trends are still present in the modern world, metamodernism theoreticians, starting from the well-known article (and, later, the book) “Postmodernism, or The Cultural Logic of Late Capitalism” by F. Jameson, have proclaimed the return of the state of affect, historicity and overcoming of postmodern depthlessness, which means the contemporary culture is going beyond postmodern. The key principle of postmodern for the theoretician is oscillating between postmodern, modern and maybe even romantic modes of perception. The article tackles some arguable issues, proposing solutions to some of them. The significance of the article is that it offers to Russian researchers a new approach to contemporary literature studies.
Key words: metamodernism; modern theory; depth; oscillation; affect; Vermeulen; van den Akker; postmodernism.
Начнем с предыстории. В 1984 г. была опубликована знаменитая статья Фредрика Джеймисона «Постмодернизм, или Культурная логика позднего капитализма» [Jameson, 1984], позже ставшая частью книги с тем же названием [Jameson, 1991], где были довольно ясно обозначены черты постмодернизма как культурной практики. Среди прочего там шла речь о том, что постмодернизм характеризуется ослаблением историчности, угасанием аффекта и отсутствием глубины, которая «замещается поверхностью или множеством поверхностей (что в случае зачастую даваемого им обозначения интертекстуальности перестает в этом смысле быть содержанием глубины)» [Jameson, 1991: 6, 10]. Концепция Ф. Джеймисона тесно связана с предшествующей постмодернистской теорией и весьма четко обрисовывает ее теоретические рамки.
Возможно ли погружение в культуру без глубины и (почти) без эмоций? Видимо, да. Но какова цена такого погружения в отчетливо обозначенную безглубинность? Ольга Седакова обращает внимание на эмоционально-психологические последствия широкого распространения радикально-постмодернистских теоретических представлений: «В мае 1999 года в Ферраре состоялся представительный международный симпозиум “Современный имажинарий”, в котором и мне довелось участвовать с докладом <...>. Многие участники симпозиума (среди которых были и столпы постмодернизма, его отцы-основатели) высказывали весьма резкое неодобрение современного -- постмодернистского -- имажинария или просто усталость от него. Тоска по образу, по символу, тоска по этике, по прямому и сильному высказыванию -- вот главное, что слышалось за всеми этими словами» [Седакова, 2010: 362]. Неслучайно в наше время все больше исследователей высказывают неудовлетворенность ортодоксальной постмодернистской теорией, находя ее слишком узкой, слишком жесткой и потому недостаточной для описания и анализа современных культурных, в том числе дискурсивных, практик. Говорят и о конце постмодернизма. Это связано, в частности, с тем, что в последние полтора-два десятилетия исследователи все реже употребляют данный термин. Например, лиотаровское недоверие к метанарративам стало куда менее актуальным, хотя и не деактуализировано полностью, а самодовлеющая игра с симуля- крами привлекает все меньше внимания. Связано это с тем, что, по словам И.В. Кукулина, «первые значимые признаки перехода культур европейско-американского региона в новое -- постмодерное -- состояние появились в 1950-х годах. С тех пор миновало несколько десятилетий, и само постмодернистское состояние культуры прошло большую эволюцию. Нынешняя культура по некоторым признакам явно отличается от той, которая описана у классических теоретиков постмодернизма» [Кукулин, 2003]. Вместе с тем есть, пожалуй, даже слишком много подтверждений того, что мы по-прежнему живем в мире имитаций, и это может быть осмыслено как проявление постмодерности. В самом деле: размах имитационности по сравнению с прежними эпохами и даже с эпохой Ж. Бодрийяра кажется невиданным и не сравнимым ни с чем. Имитируется буквально все, причем речь идет не только о СМИ, не только об аудио- и видеозаписях, активнейшим образом имитируется даже наша пища Впрочем, крепнут и антиимитаторские настроения: борьба с фейками стано-вится все актуальнее, как и, например, движение за экологически чистое питание, которое, однако, может быть «вывернуто наизнанку» и служить прикрытием для новых, еще более изощренных имитаций.. Мир, который нас окружает, все менее походит на «реальный» в прежнем значении этого слова, однако из этого вовсе не следует, что мы не можем воспринимать подобного рода имитационность всерьез. Более того, весомым ответом на экспансию имитационности может быть только глубокое понимание ее собственной природы: верификация невозможна «вслепую». Однако анализ глобальной системы современных имитаций уже не может удовольствоваться стандартными релятивизирующими стратегиями постмодернистской теории и требует нового восприятия сложившейся системы симулятивных практик.
Новые веяния проявляются и в русской литературе. Так, Илья Кукулин еще в 2002 г. в процитированной нами статье высказал мнение о том, что в настоящее время приставка «пост» потеряла свое значение и мы находимся в ситуации, когда вновь актуален оказывается модернизм [Кукулин, 2003]. Михаил Голубков в 2003 г. высказал гипотезу о том, что русский постмодернизм закончился в 2000 г. на романе «Кысь» и что в дальнейшем русские постмодернистские произведения создаются скорее по инерции, как, например, создавалась трилогия Андрея Белого о Москве, но это уже нечто не вполне живое, поскольку эпоха постмодернизма, по мнению исследователя, закончилась [Голубков, 2003]. Однако попытки заменить постмодернизм старыми дискурсивными системами -- модернизмом и реализмом -- также не слишком удачны. В этом плане обращает на себя внимание концепция А.А. Житенева, который, анализируя русскую поэзию 1960--2000 гг., заговорил о неомодернизме, вообще игнорируя постмодернизм как понятие и вписав поэзию, которую обычно принято считать постмодернистской, в неомодернистскую парадигму [Житенев, 2012]. Эта концепция имела довольно широкий резонанс, в частности, ее обсуждали на страницах 122-го номера журнала «Новое литературное обозрение», где высказывались разные точки зрения. Наиболее убедительной в рамках этой дискуссии представляется позиция Марка Липовецкого, по словам которого А.А. Житенев недостаточно внимателен к постмодернистским тенденциям в поэзии, он фактически игнорирует их, и в том, что он называет неомодернизмом (относя к нему даже поэзию Д.А. Пришва), слишком много отчетливо постмодернистских черт [Липовец- кий, 2013]. (Нео)модернистская альтернатива в этом плане рискует оказаться малоосмысленной попыткой «вернуться назад», в уютное и хорошо освоенное прошлое, своеобразным квазисовременным dйjа vu.
Так или иначе, но перед исследователем русской литературы конца XX -- начала XXI в. стоит важная задача: необходимо охарактеризовать множество литературных и культурных явлений, которые не укладываются в рамки ортодоксально понимаемого постмодернизма и в то же время несут в себе постмодернистские черты. Это особенно важно, если учесть, что с точки зрения ортодоксально понимаемого постмодернизма в нем не должно быть ни настоящей серьезности, ни трагизма, ни сильных эмоций, ни искренней, непародийной религиозности. Постмодернистская деконструктивистская игра не столько даже не предполагает проникновения вглубь, сколько предполагает именно непроникновение, иронически проецируя глубину предмета на «поверхность» [Jameson, 1991: 12]. Но в таком случае возникает вопрос: каких авторов со строго постмодернистской точки зрения мы можем причислить к этой дискурсивной практике? Первый, кто приходит на ум, -- это, конечно, Д.А. Пригов, в произведениях которого деконструктивистская ирония почти тотальна: практически в любых «общепринятых» ценностях автор обнаруживает следы конвенциональности, что, по его мнению, обесценивает их, превращая в сомнительные, малоубедительные и малоценные, с точки зрения автора, симулякры. И при всей сложности и эвристической масштабности Например, Ирина Прохорова назвала Д.А. Пригова современным Данте: «Как в свое время Данте, он описал наш варварский мир и создал новый литературный язык. Все его творчество -- это один большой теологический проект. А все мы -- персонажи его произведений» [Чачко, 2010]. Вероятно, еще точнее было бы назвать проект Д.А. Пригова антитеологическим. творчества Д.А. Пригова его произведения в достаточной степени укладываются в постмодернистскую парадигму и тяготеют к тому типу постмодернизма, который, по словам Александра Скидана, можно охарактеризовать как постмодернизм, близкий к авангарду [Скидан, Платт, 2017]. К постмодернизму в более или менее строгом смысле этого слова можно причислить, например, «Сердца четырех» и «Голубое сало» В.Г. Сорокина, однако многие произведения писателя не укладываются в прокрустово ложе этой теоретической системы.
Более того, проблема заключается в том, что в большом количестве произведений, традиционно относимых к постмодернистским, присутствует, например, трагическое начало, о чем писал, в частности, Марк Липовецкий, стремившийся несколько расширить теоретические рамки постмодернизма, дабы включить в него эти тексты. Так, говоря о трагическом начале в «поэме» Вен.В. Ерофеева «Москва -- Петушки», он утверждал: «Пример Ерофеева не единичен: трагические обертоны отчетливо звучат в первых двух романах Саши Соколова, в “новом автобиографизме” Довлатова и в исторических фантазиях В. Шарова, в поэзии Иосифа Бродского, Игоря Холина, Елены Шварц, Виктора Кривулина, Александра Еременко; приглушенно (“апофатически” -- сказал бы М. Эпштейн) трагизм прорывается и в “стихах на карточках” Льва Рубинштейна, и даже в детективах Б. Акунина» [Липовецкий, 2008: 24]. Александр Эткинд в связи с этим замечает, что, по мнению автора «Паралогий», «русский постмодернизм в высшей степени трагичен, что делает концепцию Липовецкого существенно отличающейся от принятого понимания постмодернизма» (перевод наш. -- П.С.) [Etkind, 2009: 953]. При этом ученый подчеркивает: «Книга Липовецкого представляет собой самый полный научный труд о постсоветской культуре из всего написанного на каком-либо языке» (перевод наш. -- П.С.) [там же].
В связи с этим возникает вопрос: так ли уж важны строгие постмодернистские рамки? Ответ неочевиден. В попытке теоретического осмысления данной ситуации можно пойти двумя путями. Можно попытаться трактовать постмодернизм все более расширительно, и тогда многие произведения попадут в его рамки, но определенность самого термина расплывется, а главное -- лишится связи со своим весьма мощным теоретическим фундаментом, ставшим в наше время уже классическим. В силу исторически сложившейся теоретической ситуации это весьма нежелательно. Есть и другие пути: существует целый ряд альтернативных «постпостмодернистских» теоретических концепций, предлагающих выход из сложившегося тупика, характерного не только для осмысления путей русской литературы, но и для культуры как таковой. В этом плане привлекают внимание гипермодерн Жиля Липовецки, цифромодернизм Алана Кирби, автомодернизм Роберта Самуэльса, альтермодернизм Николя Буррио Обзор существующих «постпостмодернистских» концепций культуры содер-жится, в частности, в сборнике: [Supplanting the Postmodern, 2015].. Однако наиболее серьезно разработанной и, как представляется, наиболее перспективной является теоретическая концепция метамодернизма. Она не предполагает полного разрыва с постмодернистскими тенденциями, поскольку в современной культуре они деактуализированы лишь частично, но при этом на месте привычного для нас и весьма неудобного прокрустова ложа ортодоксальной постмодернистской теории оказывается новый теоретический комплекс, с помощью которого постепенно все ярче вырисовываются очертания метамодернизма как новой чувствительности, новой культурной логики, медленно, но неуклонно приходящей на смену культурной логике постмодернизма. Это намного более свободная и диалектически неоднозначная теоретическая система.
На сегодняшний день существуют несколько концепций метамодернизма. Одной из первых эту идею предложила Александра Думитреску, исследовательница из Новой Зеландии (Университет Отаго) Ознакомиться с ее концепциями можно в блоге https://metamodernism.wordpress. com. Работы исследовательницы также представлены на ее странице: https://otago. academia.edu/AlexandraDumitrescu.. Еще одна выразительная фигура в сфере изучения метамодернизма -- Ханци Фрайнахт (Hanzi Freinacht), эксплицитный автор портала https://metamoderna.com и книги «The listening society: A Metamodern guide to politics». Ханци Фрайнахт предстает перед читателями в облике философа-отшельника, живущего где-то в Альпах и предающегося размышлениям о настоящем и будущем (у него есть даже собственная страница в Фейсбуке), однако на самом деле такой человек вообще не существует, а за его псевдонимом скрываются датские исследователи Эмиль Эйнер Фриис ( Emil Ejner Friis) и Даниэль Гёрц ( Daniel Gцrtz) [см., например: Evans, 2017]. Впрочем, несмотря на обилие написанного, серьезного резонанса в научном мире их идеи не получили.
Наиболее влиятельная на сегодняшний день концепция метамодернизма изложена голландскими учеными и философами Ти- мотеусом Вермёленом Наиболее распространенная на сегодня русская транслитерация этой фами-лии -- «Вермюлен» -- некорректна, так как базируется на неверном представлении о голландской фонетике. и Робином ван ден Аккером в «Заметках о метамодернизме» (2010) [Вермёлен, Аккер, 2015] Английский текст: [Vermeulen, Akker, 2010]. Безусловно, это не первый случай употребления данного термина, о чем авторы не устают напоминать, однако именно они наполнили его научно актуальным содержанием.. Авторы говорят о конце постмодернизма как о практически общем месте в дискурсе о новейшей культуре и утверждают необходимость новой теории: «Эти тенденции и направления невозможно более объяснять в терминах постмодернизма. Они выражают (и часто защищают) оптимизм и (в случае ложных представлений) искренность, которые намекают на другую структуру ощущений, подразумевают другой дискурс. История, очевидно, быстро движется уже после своего поспешно объявленного конца» [Вермёлен, Аккер, 2015] Очевидно, что имеется в виду знаменитая концепция «конца истории» Ф. Фу-куямы.. По мнению Т. Вермёлена и Р. ван ден Аккера, в основе современной культуры лежит ощущение раскачивания или, как называют его теоретики, осцилляции между различными полюсами: «.. .метамодернизм раскачивается между модерном и постмодерном. Он осциллирует между энтузиазмом модерна и постмодернистской насмешкой, между надеждой и меланхолией, между простодушием и осведомленностью, эмпатией и апатией, единством и множеством, цельностью и расщеплением, ясностью и неоднозначностью. Конечно, раскачиваясь туда и обратно, вперед и назад, метамодерн пытается преодолеть противоречия между модерном и постмодерном. Важно, однако, не считать это раскачивание балансированием, напротив, это скорее маятник, колеблющийся между 2, 3, 5, 10, бесчисленным количеством разных положений. Всякий раз, как энтузиазм метамодерна качнет в сторону фанатизма, гравитация вытягивает его обратно к насмешке; в миг, когда насмешка качнется в апатию, гравитация вытягивает его обратно в энтузиазм. <...> Эту динамику, пожалуй, лучше всего описать метафорой метаксиса. Буквально, термин метатаксис (рата^О) переводится как “между”» [Вермёлен, Аккер, 2015]. Привлекает внимание, в частности, и гибкость этого подхода, поскольку осцилляция предполагает возможность инкорпорирования в данную философскую и эстетическую систему практически любых тенденций, ни одна из которых не может и не должна стать доминирующей, а тем более единственно возможной. Авторы данной концепции избегают жестких формулировок, отказываясь называть метамодернизм философией и настаивая на том, что это не новая утопия или концепция, предписывающая что-либо. В этом плане очень показательны слова британского художника и фотографа Люка Тёрнера, автора работ «Метамодернизм: краткое введение» и «Манифест метамодернизма», которого можно наряду с Т. Вермёленом и Р. ван ден Аккером считать одним из основоположников данной концепции: «Метамодернизм не предлагает утопическое мировоззрение, вопреки тому, что он описывает атмосферу, в которой сильное желание утопий, несмотря на их бесполезную сущность, набирает силу. Таким образом, дискурс метамодернизма имеет скорее описательный, нежели предписывающий характер; включенные средства формулировки предстоящих изменений ассоциируются со структурой чувства, для которой терминологии постмодернистской критики стало недостаточно и будущее которой все еще требует построения» [Тёрнер, 2015] Английский текст: [Turner, 2015]..