Такими своими крайностями русский философ доводит пессимизм в его иррациональной трактовке до абсурда. Примером тому могут служить его вопросы типа «как может умереть живущая смерть?» или «есть ли в аду такое же время?» У Л. Карсавина наблюдаем довольно «густые экзистенциальные краски» метафизической картины смерти, где ад и слуги его тоскуют по Богу.
Бесспорно, мысль о смерти наталкивает человека не только на размышления о жизни в вечности, но и о прошлом земной жизни, уже прожитом и пережитом перед порогом этой вечности. Как экзистенциалист, пусть и не совсем последовательный, Л. Карсавин демонстрирует, таким образом, как прошлое может мучить человеческую душу - еще при жизни умерщвляя ее, делать из человека живую мумию. И происходит это не по причине крайней драматичности человеческой судьбы в прошлом, а в силу немощи и бессилия, что являют себя в эгоцентризме. Желание преодолеть его еще тут и сейчас (в земной жизни) накаляют градус такого напряжения души.
В свое время близко к обсуждению этой темы подошел и А. Камю с идеей об «абсурде». Как и выше упомянутый французский философ, Л. Карсавин пытается занять безопасную дистанцию по отношению к эгоистичному образу человека (у А. Камю это философский нигилист). Цель такого приема - показать его безысходность и положение по отношению к миру, Богу и другим человеческим Я.
В этих философских инсталляциях русского мыслителя прослеживается идея о том, что падшесть человека перед лицом смерти вовсе не является последним и абсолютным его состоянием. Наоборот, предельное падение «на дно» греховного способа бытия, осознаваемое и переживаемое духовно-творчески, а не просто творчески и свободно - уже есть источник великой жизненной мощи, возрождения из пепла отчаяния и мук. Как философ, что пытается быть богословом, Л. Карсавин понимает, что философская антропология богословию не нужна, она нужна, прежде всего, самой философии.
Эгоцентричная личность в философии русского мыслителя дерзит, искажая идею теодицеи: «Мог ли я подозревать, что Бог, говоривший со мною, как старый добрый Отец, из-за маленькой неосторожности сразу же впадет в ярость, выгонит меня из рая, а из всех Своих даров оставит мне вечность, которая для меня будет вечною мукой? Всезнающий должен был это предвидеть. Объявивший Себя Любовью должен был меня пожалеть. А если хотел Он быть только справедливым, так должен сообразить, что кара не пропорциональна вине. - Дал Он мне жизнь, а я согрешил. Ну, отбери ее назад! умертви меня, верни в небытие! Смерть легче Твоей вечности» [1; с. 484].
Возникает естественный вопрос: зачем нужны Л. Карсавину такие «экзистенциальные карикатуры»? Зачем он на странице своей работы призывает их к жизни и множит? Думается нам, что в такой способ он словно смеется над гримасой смерти, которую она способна скорчить для человеческой души. Поднимая этим проблему свободы, русский философ постепенно выводит ее за рамки позитивной религиозности. Стоит ли опасаться такой иронии Л. Карсавина? Наш ответ - нет. Тем более, что в истории культуры после Ф. Ницше и на его философском фоне они скромны и малозаметны.
Довольно интересны также философские аллюзии Л. Карсавина об ушедшем в прошлое человечества (и каждого из нас) рая. И пусть философ говорит о смутном вспоминании чувств души о рае в контексте актуального бытия уже падшего человека - сам рай, как форма и способ бытия первых людей для мыслителя приобретает дополнительные метафизические и экзистенциальные измерения нынешней жизни.
Очевиден и тот факт, что в своей работе русский мыслитель при всяком удобном случае пытается культурологически сопрягать понятия «метафизика» и «поэзия», представляя их взаимосвязанными явлениями самой живой ткани бытия. Подобный подход к поэтическому творчеству, к поэзии как виду искусства и сферы культурного пространства сложно назвать академическим. Он не выглядит, на наш взгляд, таким даже беря во внимание тот факт, что русский философ рассуждает на тему с оглядкой на работы самого
Аристотеля. Более того, такие категории как «драма», «трагедия» осмысливаются Л. Карсавиным не как эстетические. Однако и религиозными их в его интерпретации трудно назвать. Можно пуститься в поиски причин такому изложению этих понятий. Наиболее убедительной среди них может заключаться в ярко выраженном субъективном сентиментализме русского философа в изложении этого вопроса. Через художественный сентиментализм мыслитель словно пытается расширить горизонты своих размышлений о бытии и смерти, придавая им аксиологические компоненты.
Выводы
Подводя итоги нашего анализа, приходим к заключению о самых интересных аспектах в метафизических размышлениях о смерти Л. Карсавина.
1. Особый интерес вызывают в работе русского исследователя способы отображения метафизических капризов личности в размышлениях о смерти. Они очередной раз подчеркивают смертную природу человека. Л. Карсавину понятна логика богоотступника. Суть ее в следующем: небытие по смерти не может отличаться от небытия до рождения, а следовательно, не может быть обидней второго. Победа над страхом смерти в этом случае довольно условная и сомнительная: бесконечность до меня не ужаснее бесконечности после меня.
2. Следует выделить тот факт, что данная работа мыслителя по своему содержанию и стилистике отличается от иных его работ. Особенность всего философского наследия Л. Карсавина заключается в том, что он созерцал мир жизни, обращаясь к своему субъективному духовно-практическому опыту, к своему своеобразному восприятию бытия и небытия (смерти). Это позволяет сделать вывод о том, что художественно-концептуальное оформление вопросов метафизики смерти в работе русского философа - это мера измерения всего смыслового поля культуры.
3. В завершающей части произведения «Поэма о смерти» для Л. Карсавина все споры упраздняются и побеждаются любовью и искупительной жертвой Христа. Любовью, что предполагает не только единство, но и свободную волю Бога и человека, поскольку ее цель не во взаимном уподоблении, а во взаимном раскрытии.
4. «Метафизический слепок» смерти в размышлениях Л. Карсавина позволяет нам утверждать, что русский мыслитель не кажется нам растерянным наследником христианской культуры мышления. Философское и поэтическое внимание к проблеме смерти усиливает эсхатологические основы всей религиозно-философской картины мира, в которой все люди умирают, но далеко не все живут истинной жизнью.
Список использованной литературы
1.Карсавин Л. Поэма о смерти / Л. Карсавин // Путь православия. - М.: Издательство «АСТ», 2003. - С. 455-528.
2.Вейдле В. Умирание искусства. Размышления о судьбе литературного и художественного творчества / В. Вейдле // Самосознание европейской культуры ХХ века: Мыслители и писатели Запада о месте культуры в современном обществе. - М.: Политиздат, 1991. - С. 268-292.
3.Дунаев М. М. Вера в горниле сомнений: Православие и русская литература в XVII-XX веках. Монография / М. М. Дунаев. - М.: Издательский Совет Русской Православной Церкви, 2003. - 539 c.
4.Брянчанинов И. Слово о смерти / И. Брянчанинов // Брянчанинов И. Сочинения в 5-и т. - СПб.: Изд. книгопродавца И. Л. Тузова, 1886. - Т. 3. - С. 69-186.
5.Кримский С. Запити філософських смислів / С. Кримський. - К.: ПАРАПАН, 2003. - 240 с.
6.Мелих Ю., Хоружий С. Философия Карсавина в Серебряном веке и в наши дни / Ю. Мелих, С. Хоружий // Вопросы философии. - 2013. - №4. - С. 76-87.
7.Ропшин Н. Тоска по смерти / Н. Ропшин // Свобода и культура. - 1906. - № 7. - С. 475-482.
8.Холопов И. Религиозный индивидуализм и догматы / И. Холопов // Вопросы философии и психологии. - М., 1912. - Кн. 113 (III). - С. 373-417.
9.Шохин В. Теология. Введение в богословские дисциплины / В. Шохин. - М.: ИФРАН, 2002. - 122 с.
10.Янкелевич В. Смерть / В. Янкелевич. - М.: Из-во Литературного института, 1999. - 448 с.
References
метафизический смерть философский
1.Karsavin, L. (2003). Poem about death. The way of Orthodoxy, 455-528. Moscow: Publishing House "AST" (in Russ.)
2.Vejdle, V. (1991). The dying of arts. Reflection about the fate of literary and artistic work. Consciousness of the European culture of XXth century: Thinkers and writers of the West about the place of culture in modern society,
268-292. Moscow: Politizdat (in Russ.)
3.Dunaev, M. M. (2003). The belief in the hearth of doubts: Orthodoxy and Russian literature in XVII-XX centuries.
Moscow: Publishing Council of Russian Orthodox Church (in Russ.)
4.Brjanchaninov, I. (1886). Word about death. Works, 3, 69-186. S.-Petersburg (in Russ.)
5.Krymskij, S. (2003). Queries of philosophical senses. Kyiv: PARAPAN (in Ukr.)
6.Melih, Ju., Horuzhij, S. (2013). Philosophy of Karsavin in the Silver age and in our days. Voprosy filosofii (The questions of philosophy), 4, 76-87 (in Russ.)
7.Ropshin, N. (1906). Melancholy on death. Svoboda i kul'tura (Freedom and culture), 7, 475-482 (in Russ.)
8.Holopov, I. (1912). Religious individualism and dogmas. Voprosy filosofii i psihologii (The questions of philosophy and psychology), 113 (III), 373-417 (in Russ.)
9.Shohin, V. (2002). Theology. Introduction to theological disciplines. Moscow: IFRAN (in Russ.)