Курдыбайло Д.С.
МЕЛХИСЕДЕК, КОНСТАНТИН ВЕЛИКИЙ И «АНТИСИМВОЛИЗМ» ЕВСЕВИЯ КЕСАРИЙСКОГО
Образ ветхозаветного Мелхиседека, царя Салима и «священника Бога Всевышнего» в современной исследовательской литературе часто рассматривается как знаковая фигура, выступающая библейским прообразом соединения функций священника и верховного правителя в христианской истории Римской империи. Уже с эпохи императора Константина начинается христианское осмысление сакрального характера римской монархии, значительный вклад в которое вносит Евсевий Кесарийский. Он прочитывает библейский образ Мелхиседека как пророчество о Христе, причем это пророчество построено особым образом и принципиально отличается от символического характера пророчеств периода ветхозаветной истории после Моисея. Аналогия между Мелхиседеком и Христом строится не на основе совпадения общих черт, а на основе равного отсутствия характеристик, свойственных ветхозаветным первосвященникам, как своего рода «антисимволизм». Развивая противопоставление типов священства «по чину Аарона» и «и по чину Мелхиседека» из Евр. 7, Евсевий дает основание для экстраполяции этой аналогии на императора Константина, который не только сочетает императорскую власть с ролью «епископа внешних дел», но и эксплицитно сравнивается с Мелхиседеком.
Ключевые слова: Евсевий Кесарийский, Константин Великий, Мелхиседек, Римская империя, библеистика, символ, семантика.
D.Kurdybaylo
MELCHIZEDEK, CONSTANTINE THE GREAT AND EUSEBIUS'S OF CAESAREA “ANTI-SYMBOLISM”
Many modern scholars consider the person of Melchizedek, the king of Salem and “a priest of God Most High”, as an emblematic figure. It becomes a Biblical prototype connecting together the services of a priest and of a monarch in the Christian history of the Roman Empire. Starting with the reign of Constantine the Great, the Roman monarchy is being considered sacral from the Christian point of view, and Eusebius of Caesarea made a significant contribution to it. Eusebius interprets the Biblical image of Melchizedek as a special kind of prophecy about Christ, which is noticeably different from the symbolism of post-Mosaic prophecies. The analogy between Melchizedek and Christ is not built upon coincidence of common features, but upon the common absence of the most distinctive characters of the Old Testament priesthood. This semantic strategy is suggested to be called “anti-symbolism.” Eusebius uses it to develop the opposition of “Aaronic” and “Melchizedekian” types of priesthood from the Hebr. 7, and further he extrapolates the analogy to Constantine the emperor, who combines his monarchic power with the authority of “a universal bishop appointed by God” thus being explicitly compared with Melchizedek.
Keywords: Eusebius of Caesarea, Constantine the Great, Melchizedek, Roman Empire, Biblical studies, symbol, semantics.
ветхозаветный мелхиседек священник верховный правитель римская
Загадочный образ ветхозаветного Мелхиседека, несмотря на самые краткие упоминания о нем, на протяжении веков давал обильную пищу иудейской и христианской мысли. После собственно богословского истолкования этого образа (см. современные исследования: [13; 28; 26]), одно из важных мест занимает его религиозно-политическое измерение. По меньшей мере, с точки зрения современной истории поздней античности и Средневековья, Мелхиседек, «царь Салимский» и «священник Бога Всевышнего», отчетливо соединяет монархическую власть государства и власть религиозную, обусловленную его священством [16, p. 3-7, 124, 134].
Дохристианская история Римской империи, верховному правителю которой усваивался титул pontifex maximus (начиная еще с Августа и продолжая целым рядом императоров-христиан [11]), подготовила прочное идейной основание для синтеза функций носителя высшей светской власти и религиозного авторитета. Как только империя становится христианской, т. е. в эпоху Константина Великого, начинается постепенная христианизация этой системы взглядов, закрепленной в придворном церемониале, титулатурах, инсигниях и т. п. [35, p. 53]. Насколько медленно шел этот процесс по сравнению с прочими религиозно-политическими и правовыми переменами в течение правления Константина и его преемников, можно судить, например, по тем элементам придворных обычаев, которые пытался упразднить император Юлиан во время своего недолгого правления [6, с. 10-13]. Но рано или поздно прежняя концепция pontifex maximus всё же должна была уступить место новой системе символов, основанной на библейских образах. Впрочем, наиболее значимых фигур, соединявших в себе царскую и священническую власть, в истории Ветхого Завета не так уж и много -- это цари Давид и Мелхиседек [31, p. 29; 30, p. 173], к которым, видимо, нужно добавить также Моисея [32, p. 691; 16, p. 134]. Также в этот ряд встает и Соломон, но уклонение его в язычество на склоне лет (3 Цар. 11: 1-13, Неем. 13: 26) не позволяло рассматривать его как совершенный образец для сравнения.
Гильберт Дагрон в своей известной монографии «Император и священник» [16] рассматривает именно Давида и Мелхиседека как архетипические образцы для императоров Византии. Но вместе с тем, читая приводимые им цитаты, легко обнаружить, что собственно в византийских источниках сопоставления императора с Мелхиседеком исключительно редки и возникают в устах лиц, не обладавших выдающимися богословскими или политическими талантами [16, р. 170-171, 181-182, 305]. Подобные сопоставления чаще всего предполагаются автором как некий не выражаемый имплицитно мифологический фон византийской политической культуры. Редкость упоминаний Мелхиседека в грекоязычных дискурсах (см. общие замечания в [33, р. 185-186] и особенно сн. 35 на с. 185), связанных с темой сакрализации императорской власти, на наш взгляд, заслуживает отдельного исследования.
В этой работе мы обратимся к образу Мелхиседека в трудах Евсевия Кесарийского -- свидетеля всей эпохи Константина Великого.
I
Евсевий, будучи последователем Оригена и живя в Палестине, по всей видимости, был знаком с различными апокрифическими повествованиями о Мелхиседеке, известными в иудейской среде (такого рода, как «История Мелхиседека» пс. -- Афанасия Александрийского, подробнее об этом тексте см.: [10]). Однако его мысль основывается почти исключительно на двух ветхозаветных упоминаниях Мелхиседека (Быт. 14: 18-20 и Пс. 109: 4) и новозаветной экзегезе этих мест в Евр. 6: 20-7: 21. Следуя логике этого Послания, то, что Авраам дает десятину Мелхиседеку, означает превосходство последнего (креаттоуо^, Евр. 7: 7) не только над самим Авраамом, но и, так сказать, над Левием, который «был еще в чреслах отца», а в его лице и над всеми его потомками -- левитами (Евр. 7: 9-11). Сам Мелхиседек не принадлежал к роду Авраама, Аарона и Левия. Сообщение о том, что Мелхиседек был «без отца, без матери, без родословия» (Евр. 7: 3), вероятнее всего, свидетельствует о некоем предании, связанным с его именем, известным в иудейской среде, но не вошедшим в текст Библии (ср., напр., обширный пласт идей кумранитов, связанных с фигурой Мелхиседека [28, р. 60-82; 9, р. 123-134; 7, с. 177-180]). Показательно и возникновение целой секты «мелхиседекиан», о которой свидетельствует Епифаний Кипрский (Adv. haeres. 35 (55) [18, Bd. 2, S. 324-337]). У Епифания же сообщается, что «у некоторых» указаны имена родителей Мелхиседека: Гераклий и Астартия (Асттарб) или Асториана (AoTopiavp [18, Bd. 2, S. 326, l. 3]), из чего можно заключить о ханаанейском происхождении салимского царя, по крайней мере по материнской линии. Об этом же свидетельствует и Евстафий Антиохийский в сохранившемся фрагменте De Melchisedech [8, fr. 1, l. 20; 12, p. 44-46], который затем многократно транслируется византийскими историографами (кроме перечисленных в [12, р. 45], укажем места из «Хронографии» Иоанна Малалы [29, р. 57-58], «Христианской топографии» Косьмы Индикоплова, 5.96.10-11 [15] и «Пасхальной хроники» [14, р. 91]).
Так или иначе, Мелхиседек принципиально иной, чуждый и по роду, и по образу своего священства, как и само повествование о нем в Быт. 14, по всей видимости, -- вставка, автор которой не совпадает ни с одним из основных источников Пятикнижия, принимаемых в рамках документальной теории [5, с. 620].
Инаковость Мелхиседека по отношению ко всем иудейским обычаям подчеркивает и Евсевий -- именно в этой внеположности ветхозаветному закону он обнаруживает больше всего черт, прообразующих Христа. Подробнее всего это описано в 5-й книге «Евангельского доказательства» (далее сокращенно DE, греч. текст цитируется по [21]), здесь он вслед за Евр. 7 противопоставляет священство Аарона и Мелхиседека (DE5.3.13-20).
Сначала перечислим главные отличительные черты священства «по чину» Аарона, как они указаны Евсевием:
— такое священство принималось через помазание елеем, которое было «образным и символическим (wc ev тнпоїс; elneiv каї онрРбХощ)», а сами священники становились «некими тенями и образами Христа» (окішбцс тіс каї sikovikoc Хріотбс, DE5.3.13.5-6);
— такое священство ограничено во времени: началом оно имеет момент посвящения (помазания) и продолжается лишь в течение жизни священника;
— также оно ограничено только иудейским народом: никакие священнодействия не совершаются для иноплеменников;
— сами священники должны были происходить из Левииного колена и только по линии Аарона (DE5.3.14.2-4);
— священство принималось не по Божиему определению или клятве, но как результат суждения людей; по этой причине даже в надлежащим образом поставленных священниках могло обнаруживаться что-либо недостойное Бога, как это было, например, с Илием (1 Цар. 1: 22-4: 18; DE5.3.13.9-11);
— священники приносили жертвы и кровь бессловесных животных (DE5.3.14.4).
Что касается Мелхиседека, то о нем Евсевий говорит так:
-- Мелхиседек был священником, не приняв помазания елеем от кого- либо;
— он не был избран людьми;
— он не принадлежал колену Левия, более того, сам Левий к этому времени еще не родился;
— он не был обрезан, ибо заповедь обрезания будет дана Аврааму Богом уже после того, как он встретился с Мелхиседеком (Быт. 17: 10);
— он не приносит жертв и не возливает кровь, но благословляет Авраама хлебом и вином;
— он не совершает служения в Храме или скинии -- ни того, ни другого еще не существовало (ср. также перечисление прочих отличительных черт Мелхиседека, в т. ч. по поздним источникам в [28, р. 86, tab. 3.1]).
Кроме этого, Евсевий повторяет слова о том, что Мелхиседек был «без отца, без матери, без родословия, не имеющий ни начала дней, ни конца жизни» (Евр. 7: 3 = DE5.3.14.7-9; Евсевий обрывает цитату и не добавляет, что Мелхиседек «пребывает священником навсегда»), и добавляет, что он также не имел ни сыновей, ни семьи и не оставил после себя потомков (DE1.9.19.1-3). Далее дается толкование его имени Мелхиседек -- «царь праведности» (РаоїХєпс; бікаїоонуцс), после чего топоним Салим дается в переводе с еврейского как «мир», так что «царь Салимский» (Быт. 14: 18) должно означать «царь мира» фааїХєис ЈЇргрг|с -- DE5.3.14.6-7; о научных этимологиях имени «Мелхиседек» см.: [5, с. 620; 7, с. 172], а также библиографию в этих работах).
Наконец, Евсевий показывает, какими чертами Мелхиседек «уподоблен (афшроїшрєуос) Сыну Божию» (Евр. 7: 3):
-- Христос не принимал когда-либо священства, т. е. не было времени, когда Он еще не стал священником;
— поэтому Христос не принимал помазания елеем;
— священство Христа не имеет также и конца во времени;
— по человеческой природе Христос не принадлежал роду Левия, а следовательно, и Аарона;
-- Он священствует не только для иудеев, но и для всех народов мира;
— не приносит кровавых жертв, но «священнодействует (іеронруіау) хлеб и вино, которые указывают на таинство Его Тела и спасительной Крови» (тон те ошратор антой каї той оштцріои аїратос; aiviTTovTai та рнотрріа, DE5.3.19.5-7).
Очень схожий перечень черт дан и в «Церковной истории» 1.3.17.1-19.1 (далее сокращенно HE, греч. текст цитируется по [22]).
Сопоставляя эти черты, Евсевий утверждает, что священство Христа соответствует типу священства Мелхиседека и тем самым «противоположно Ааронову типу служения» (ката тдv типоу Ааршу Хеїтонруіар апаХХаттеї, DE5.3.17.5-7, cf.: 5.3.13.1-3). Более того, Мелхиседек в эпоху, когда Богом еще не был дан закон о субботе, обрезании и т. д., жил не по заповедям, данным Моисею, но по Евангелию Христову (DE1.6.2.3-8) -- так же как Ной и Енох жили «не иудейской, но христианской жизнью» (уріотіауїкйр аХХ' ойуї їонбаїкйр Zwv, DE1.6.5.4-5; в другом месте к ряду Ноя, Еноха и Мелхиседека Евсевий добавляет также Иова, утверждая, что и тот жил прежде времен Моисея: DE1.5.7.3-5).
Утверждение Евр. 7: 12 о том, что «с переменою священства необходимо быть перемене и закона», Евсевий парадоксальным образом применяет не только к переходу от Ветхого Завета к Новому, но и к переходу от послепотопной истории иудейского народа к периоду Моисеева законодательства. Евсевий не раз отмечает, что Закон был дан иудеям по причине ослабления благочестия, которым были исполнены их праотцы, и дело земной жизни Христа состояло в т. ч. и в восстановлении их древней веры [27, р. 317] -- только теперь уже не среди иудеев по плоти, а среди христиан по духу (примечательно, что по убеждению Косьмы Индикоплова, Мелхиседек был единственным «священником Бога Вышнего» в послепотопные времена: Topographia Christiana, 5.95-96, по [15]).
Таким образом, Аароново священство составляет некий средний этап между священством Мелхиседека как прообразом и священством Христа как его осуществлением. Зачем нужен этот средний этап, если смотреть на этот вопрос не с точки зрения божественной «педагогики», но с позиции внутренней диалектики священной истории?
II
Чтобы ответить на этот вопрос, нужно сделать небольшой экскурс в учение Евсевия Кесарийского о символе. Приведенная выше цитата об «образном и символическом» характере священнического помазания неслучайна: подобного рода высказывания многочисленны на страницах «Евангельского доказательства» и «Церковной истории» (значительная часть их обсуждается в работе [3]).
«Символами и образами» (еїкбуас; каї онрРоХа) Евсевий называет за- коноустановления, данные Богом через Моисея: это соблюдение «таинственной субботы», и «посвящение через обрезание». Но внутренний смысл и их назначение оставались неведомы иудеям: Бог не даровал им «мистагогии», соответствующей этим символам (оик антас; evapyeic; паребібон циотаусоуіар, HE1.2.22.4-23.1). Евсевий ясно дает понять, что первообразы, символически выраженные в нормах Закона, относятся к небесному миру (типоис; oupavlwv каї оирРоХа циотцрішбеїр, HE1.3.2.2-3), т. е. имеют умопостигаемую природу. Соблюдение субботы, пищевые ограничения и прочие запреты, установленные при Моисее, не были известны до него и потому никак не распространялись на праотцов и пророков прежних времен -- точно так же, как не распространяются на христиан. Из этого Евсевий еще раз делает вывод об их внутреннем духовном родстве (или по меньшей мере типологическом сходстве -- HE1.4.8.1-6).
Среди символических установлений Моисея Евсевий особо выделяет чин помазания, ypiopa, так что всякий человек, это помазание принявший, именуется Христом, хріотбр, что уже даже на уровне именования уподобляет его Христу -- Сыну Божию:
Мы знаем, что некоторые пророки через помазание сами стали прообразами Христа (Sia уріоцатор Хріотоис; ev топщ уєуоУЕУаі парєіХцфацєу); ибо все они имели отношение к истинному Христу, Божественному, Небесному Слову, единому Первосвященнику мира, единому Царю всей твари, из пророков Отца единому верховному Пророку (HE1.3.8.1-3, [1, с. 30]).
Уподобление Христу через помазание делает человека не просто «прообразом», внешним носителем качеств, внешне делающим его «похожим» на Христа, но и открывает ему умопостигаемые истины, познаваемые в Боге Отце через Его Логос, и делает его своеобразным брганом, живым соработником Бога в тех или иных делах. Оставаясь верным триадологическому субординатизму Оригена, Евсевий выстраивает иерархическую схему: Бог Отец -- Христос как Логос -- человек-помазанник Божий, или символический христос -- прочие люди, окружающие его. Помазанник становится своеобразным медиатором между своим народом и божественным Логосом [3, с. 18-20].