«Страничка из жизни Пушкина» А.Ф. Кони (СПб., 1905) (БТ, I (1), с. 376);
«Александр Сергеевич Пушкин. Избранные места из его стихотворений, поэм и повестей» - издание Санкт-Петербургской городской думы в память столетней годовщины рождения поэта, составленное по поручению Комиссии по народному образованию 30 мая 1899 г. В.П. Острогорским (БТ, I (2), с. 85).
Кстати говоря, в январе 1857 г. Толстой, познакомившись со статьёй Белинского о Пушкине, записал в дневнике: «Я только теперь понял Пушкина» (цит. по [5]). «.Вся наша так называемая “классическая литература”, - заявит он 20 декабря 1890 г. в беседе с А.В. Жиркевичем, - может быть названа молодостью. Пушкин, Лермонтов, Гоголь - всё это умерло, как назло, в ту минуту, когда талант их креп, когда они могли подарить миру действительно капитальные, поразительные вещи. И что это была за гениальная молодость! <.> Пушкин стал уже переходить к прозе и, наверное, бросил бы стихи, если бы не умер» (Жир, с. 86-87).
Своих детей Л.Н. Толстой воспитывал на произведениях А.С. Пушкина. Так, в «Очерках былого» Сергей Львович Толстой (1863-1947) пишет: «Из произведений Пушкина в моём отрочестве он советовал мне прежде всего прочесть “Повести Белкина”. Вообще он высоко ценил язык, слог и форму прозы Пушкина. В этом отношении он считал “Пиковую даму” образцовым произведением» (ОБ, с. 96). А далее: «Впрочем, отец оговаривался, что он пристрастен к Пушкину и что чувствует к нему особую слабость» (ОБ, с. 299). Второй сын Илья Львович Толстой (1866-1933) вспоминает: «Пушкинское “Прибежали в избу дети” и лермонтовское “Ангел” мне надоели настолько, когда я их учил, что потом долго не брался за поэзию и на всякие стихи дулся, как на наказ а- ние» (ТМВ, с. 203-204). Сам Лев Николаевич 25 октября 1891 г. в письме М.М. Ледерле на вопрос «о книгах, имевших на него наибольшее влияние» отвечает, что в детстве (до 14 лет или около того), помимо прочего, впечатление на него произвело стихотворение Пушкина «Наполеон» - большое, а позже - с 14 до 20 лет - «Евгений Онегин» (СС, XIX, с. 228-229).
Ранее, в начале апреля 1873 г., П.Д. Голохвастову Толстой пишет: «Давно ли вы перечитывали прозу Пушкина? Сделайте мне дружбу - прочтите сначала все “Повести Белкина”. Их надо изучать и изучать каждому писателю. Я на днях это сделал и не могу вам передать того благодетельного влияния, которое имело на меня это чтение. <.> У великих поэтов, у Пушкина, эта гармоническая правильность распределения предметов доведена до совершенства. Я знаю, что анализировать этого нельзя, но это чувствуется и усваивается. Чтение даровитых, но негармонических писателей (то же музыка, живопись) раздражает и как будто поощряет к работе и расширяет область; но это ошибочно; а чтение Гомера, Пушкина сжимает область и, если возбуждает к работе, то безошибочно» (ПСС, LXП, с. 22).
А в одном из неотправленных писем - Н.Н. Страхову (25 марта 1873 г.) - Толстой «под великим секретом» рассказывает про себя, точнее о своей любви к Пушкину: «Я как-то после работы взял этот том Пушкина и, как всегда (кажется, 7-й раз), перечёл всего, не в силах оторваться, и как будто вновь читал. Но мало того, он как будто разрешил все мои сомнения. Не только Пушкиным прежде, но ничем я, кажется, никогда я так не восхищался. “Выстрел”, “Египетские ночи”, “Капитанская дочка”!!! И там есть отрывок “Гости собирались на дачу”. Я невольно, нечаянно, сам не зная, зачем и что будет, задумал лица и события, стал продолжать, потом, разумеется, изменил, и вдруг завязалось так красиво и круто, что вышел роман [«Анна Каренина». - А.П.], который я нынче кончил начерно, роман очень живой, горячий и законченный, которым я очень доволен... и который ничего общего не имеет со всем тем, над чем я бился целый год» (СС, ХУШ, с. 728).
Об этом говорит и старший сын. По его воспоминаниям, однажды Лев Николаевич вошёл в комнату «тётеньки», Татьяны Александровны Ергольской (1792-1874), и, прочитав вслух отрывок «Гости съезжались на дачу» из оставленных открытыми на столе «Повестей Белкина», сказал: «Вот как надо писать!» - и в тот же день возникло «Все смешалось в доме Облонских», он стал писать «Анну Каренину» (ОБ, с. 36).
Как известно, особенно Л.Н. Толстой ценит сочинения Н.В. Гоголя и Ф.М. Достоевского (см. переписку с Н.Н. Страховым, в частности, письмо от 26 сентября 1880 г. (ПСС, LXVШ, с. 24) и др., опубликованную в «Русском слове» статью С.П. Спиро (ТГ) и проч.). Он также высоко ставит А.С. Пушкина, а более всего из стихов - «Когда для смертного умолкнет шумный день» (ОБ, с. 97). Написанные в 1828 г. строки процитированы, к примеру, во введении «Воспоминаний» (СС, XIV, с. 378-379). Со слов С.Л. Толстого, Лев Николаевич «сознаётся, что с величайшей силой испытал то, что говорит Пушкин в этом стихотворении. Только в последнем стихе - “Но строк постыдных не смываю” - он заменил бы слово “печальных” словом “постыдных”» (ОБ, с. 97). Кроме этого, Толстой восхищался мастерством, проявленным в рассказе «Метель»: «Манера письма прекрасная; так ясно, твёрдо» (Булг, с. 364).
Разумеется, Толстой учитывал опыт русского Просвещения, прежде всего «Цыган» А.С. Пушкина, которыми восхищался, цитировал, любил перечитывать и относил к произведениям истинного искусства (см., например, статью «Что такое искусство?» (СС, XV, с. 140)). Первое впечатление Толстого об этой поэме таково: «В Пушкине же меня поразили “Цыгане”, которых, странно, я не понимал до сих пор» (СС, XXI, с. 127). Спустя некоторое время в своих «Дневниках» он напишет: «.“Цыгане” прелестны, как и в первый раз, остальные поэмы, исключая “Онегина”, ужасная дрянь» (СС, XXI, с. 157). «Ведь в “Цыганах” культурный человек осуществляет его собственную мечту - уйти из культурной жизни» (ОБ, с. 97). По мнению Сергея Александровича Рачинского (1833-1902), профессора Московского университета, в 1868 г. поселившегося в имении своего брата и посвятившего жизнь занятиям в сельской школе, Толстой «не Тургенев и не Гончаров, а прямой и законченный преемник Пушкина» (ПСС, LXП, с. 378, сн. 6).
Николай Николаевич Гусев (1882-1967), личный секретарь Льва Николаевича в 1907-1909 гг., записал в дневник 8 июня 1908 г. мнение о «Евгении Онегине»: «Я сегодня был слаб, не мог заснуть и всё время читал - никто не догадывается, что. “Евгения Онегина”! И всем советую его перечесть. Удивительное мастерство двумя-тремя штрихами обрисовать особенности быта того времени. Не говорю уже о таких chef d'oeuvr [шедеврах. - А.П.], как письмо Татьяны. <.> лучше всего у Пушкина - его проза» (Гус, с. 66). В особенности, как свидетельствует С.Л. Толстой, писателя восхищало начало главы VII «Гонимы вешними лучами»: «Здесь каждый стих - верная картина природы, - говорил он, - и какое прекрасное сравнение:
Ещё прозрачные леса
Как будто пухом зеленеют» (ОБ, с. 97).
Позже Л.Н. Толстой снова и снова будет перечитывать сочинения А.С. Пушкина. Так, 5 июля 1908 г. он скажет А.Б. Гольденвейзеру: «Я теперь читаю то величайшую премудрость - индусскую книгу (прислал автор Л. Н-чу на английском языке), то Пушкина» (Гольд, I, с. 216). В своих мемуарах профессор Московской консерватории указывает на то, что Лев Николаевич восхищался отдельными заметками («перлами ума»), читая вслух его записки, анекдоты, мысли, неподражаемо - всю сцену из «Пиковой дамы» у графини, приход Томского и проч.: «Как это всё хорошо - повести Белкина. А уж “Пиковая дама” - это chef d'oeuvre. <.> Так умеренно, верно, скромными средствами, ничего лишнего. Удивительно! Чудесно!» (Гольд, I, с. 217).
Попутно отметим: Толстой неоднократно давал высокую оценку языку Пушкина, о чём отчасти нами сказано выше (см. рекомендации, данные сыновьям). Например:
5 июля 1900 г.
«.Чувство красоты развито у него до высшей степени, как ни у кого» (Гольд, I, с. 38);
26 июня 1910 г.
«.Этот его удивительный язык, который он так смело и свободно поворачивает, куда ему угодно, и всегда попадает в самую точку» (Гольд, II, с. 71).
А.Е. Грузинский обращает внимание на глубокое пристрастие Льва Николаевича к творчеству Ж.-Ж. Руссо, чьи книги он начал читать едва ли не пятнадцатилетним юношей и, как никто другой, попал под упоительные чары этого автора (Груз, с. 136). Более того, профессор первым подметил, что «до средних лет Толстой не имел привычки читать с карандашом или с пером в руках, резко отличаясь в этом отношении, напр., от Пушкина» (Груз, с. 136), но всё же иногда впечатление выражалось по-старинному, в виде отчёркивания либо подчёркивания ногтём («Хранили многие страницы отметку резкую ногтей») и загибания уголков (Груз, с. 137). Именно такие следы чтения были найдены на страницах сочинений Пушкина в наличествующем в личной библиотеке Толстого издании под редакцией П.В. Анненкова (СПб., 1855), по которому, к слову сказать, Лев Николаевич 9 июня 1856 г. познакомился с биографией Александра Сергеевича (СС, XXI, с. 157).
Заметим: ни князь Н.С. Волконский, ни граф Л.Н. Толстой, как, впрочем, и А.С. Пушкин, экслибриса не имели. Между тем в их библиотеках можно обнаружить и другие переклички: со времён деда Льва Николаевича в Ясной Поляне имеется парижское издание «Этюдов природы» Жака-Анри-Бернардена де Сен-Пьера (Йtudes de la nature. Paris, 1787-1788) (БТ, III (2), с. 275), ау Александра Сергеевича - брюссельское 8-томное полное собрание сочинений этого французского мыслителя XVIII в. (Њuvres complиtes de Jacques -Henri-Bernardin de Saint-Pierre, mises en ordre et precedes de la Vie de l'Auteur. Par L. Aimй- Martin. Bruxelles. 1820) (БП, с. 327-328) (см. также[6, с. 270-271]).
В одном из посланий к М.Н. Толстой Лев Николаевич пишет: «...Прочёл пушкинского “Дон-Жуана” и до того был в восторге, что хотел тотчас писать Тургеневу о своём впечатлении» (СС, XVIII, с. 405). Александр Владимирович Жиркевич (1857-1927), посетив второй раз Льва Николаевича в Ясной Поляне, был поражён его памятью: «Он наизусть читал многие стихотворения Пушкина, Тютчева (например, “Как океан объемлет шар земной”). В стихотворении Пушкина “Телега жизни” два нецензурных слова, там находящиеся, он изобразил комичным мычанием» (Жир, с. 196).
Толстой очень сожалел, что А.С. Пушкин только начинал складываться и ещё ничего не испытал. Мемуаристка Варвара Григорьевна Малахиева-Мирович (1869-1954), в частности, пишет: «Зашла речь о стихах, между прочим о стихах Сологуба, о которых он отозвался с резким осуждением.
Я стала защищать те стихотворения этого поэта, которые мне нравятся. <.>
Я люблю мою тёмную землю,
И в предчувствии вечной разлуки Не одну только радость приемлю,
Но смиренно и тяжкие муки.
Только воля господня и есть.
Докончить мне не удалось. Лев Николаевич сердито и морщась в то же время, как от боли, прервал меня вопросом:
- Что это значит “тёмная земля”, когда над нею светит солнце? И почём он знает, что разлука “вечная”. И потом эти пошлые кражи из “Отче наш”. Нет, нет, избавьте меня от ваших Сологубов. Вы живёте в этом мире. Вам это что-то говорит. А я знаю, что тут ничего нет. Да я стихов и вообще не люблю, - добавил он, несколько успокоившись. - Одно на тысячу, нет, на десять тысяч, да и не на десять тысяч, одно на сто тысяч стихотворение годно для прочтения. Например:
Когда для смертного умолкнет шумный день .
По странной случайности дорогой, когда начинал одолевать сон, у меня всё время под пенье метели звучали эти строки в голове, и я прочла вслух это стихотворение. Лев Николаевич слушал со смягчённым лицом, с заблестевшими глазами. Он сам заканчивал некоторые строчки. Когда же я останавливалась, чтобы послушать его, он произносил слово и смотрел выжидательно, пока я не догадывалась продолжать стихотворение. Последний куплет “И, с отвращением читая жизнь мою, я трепещу и проклинаю” Лев Николаевич произнёс два раза с торжественно-скорбным выражением» (Мал).
11 мая 1873 г. Л.Н. Толстой в письме к Н.Н. Страхову сообщает: «Я пишу роман, не имеющий ничего общего с Петром I. Пишу уже больше месяца и начерно кончил. Роман этот - именно роман, первый в моей жизни, очень взял меня за душу, я им увлечён весь и, несмотря на то, философские вопросы нынешнюю весну сильно занимают меня. В письме, которое я не послал вам, я писал об этом романе и о том, как он пришёл мне невольно и благодаря божественному Пушкину, которого я случайно взял в руки и с новым восторгом перечёл всего» (СС, XVIII, с. 733).
В заключение приведём, так сказать, «курьёзную» ситуацию, произошедшую с графом Н.И. Толстым, о котором сын на закате своих дней расскажет: «.Более всего я помню его в связи с псовой охотой. <...> Мне всегда потом казалось, что Пушкин списал с них выезд на охоту мужа в “Графе Нулине” . Помню, как мы с ним ходили гулять и как увязавшиеся за нами молодые борзые, разрезвившись по нескошенному лугу, на котором высокая трава подстёгивала их и щекотала под брюхом, летали кругом с загнутыми на бок хвостами, и как он любовался ими. Помню, как для охотничьего праздника, 1 -го сентября, мы все выехали в линейке к отъёмному лесу, в котором была посажена лисица, и как гончие гоняли её и где-то - мы не видели - борзые поймали её. Помню особенно ясно садку волка. Это было около самого дома. Мы все пешком вышли смотреть. На телеге вывезли соструненного, большого, с связанными ногами, серого волка. Он лежал смирно и только косился на подходивших к нему. Приехав на место за садом, волка вынули, прижали вилами к земле и развязали ноги. Он стал рваться и дёргаться и злобно грыз струнку. Наконец развязали на затылке и струнку, и кто-то крикнул: “Пущай”. Вилы подняли, волк поднялся, постоял секунд десять. Но на него крикнули и пустили собак. Волк, собаки, конные, верховые полетели вниз по полю. И волк ушёл. Помню, отец, что -то выговаривал и сердито махал рукой, возвращаясь домой» (СС, XIV, с. 391-392).
Литература
1. БП - Модзалевский Б.Л.Библиотека А.С. Пушкина: (Библиогр. описание). - М.: Книга, 1988. - 441 с. - (Отд. отт. из изд. «Пушкин и его современники», вып. 9-10)
2. БПНМ - Модзалевский Л.Б.Библиотека Пушкина. Новые материалы // Приложение к репринт. изд. Модзалевский Б.Л. Библиотека А.С. Пушкина: (Библиогр. описание). - М.: Книга, 1988. - С. 3-55.
3. БТ - Библиотека Льва Николаевича Толстого в Ясной Поляне: Библиогр. описание: в 3 т. / Предисл. В.Ф. Булгакова. - М.: Книга; Тула: ИД «Ясная Поляна», 1972-1999.
4. Булг - Булгаков В. Ф.Л.Н. Толстой в последний год его жизни. - М.: Правда, 1989. - 465 с.