Летучий голландец: трансформация образа в литературе романтизма
И.С. Макарова
Аннотация
В статье рассматривается один из наиболее востребованных писателями-романтиками образ -- летучий голландец. Статья посвящена исследованию его трансформации в литературе романтизма на материале ключевых произведений эпохи. В ходе изучения художественного воплощения образа мятежного капитана его личность предстает одновременно в качестве одинокого героя, отвергнутого обществом, замкнувшегося в своем внутреннем мире, и антигероя, чье поведение разрушает судьбы других людей, поступки несут смерть, а путь к намеченной цели заведомо обречен на неудачу.
Ключевые слова: летучий голландец; литература романтизма; Кольридж; Вагнер; Мелвилл.
Прежде чем приступить к исследованию особенностей функционирования образа летучего голландца в произведениях литературы эпохи романтизма, обратимся к его этимологии. В немецком фольклоре существует персонаж по имени фон Фалькенберг -- самоуверенный капитан, водивший дружбу с дьяволом, который взамен на защиту судна от всевозможных опасностей, подстерегающих на море, заставлял моряка играть в кости. Однажды в азарте игры капитан поставил на кон свою душу и проиграл, за что был обречен вечно дрейфовать в Северном море. Изучение объемного пласта легенд и преданий позволяет обнаружить схожий сюжет в различных культурах. Так, испанцы рассказывают легенду о корабле-призраке, который, в отличие от голландского судна, являет собой доброе знамение: в начале XIX в. Пепе Мальоркиец на корабле «Ла Барка» не только грабил богатые суда, с тем чтобы раздать сокровища беднякам, но и освобождал рабов, перевозимых для продажи. Бравый пират погиб в бою с англичанами у острова Пинос, однако очевидцы утверждают, что «летучий испанец» и по сей день появляется в кубинских водах, суля каждому, кто его увидит, богатый улов и защиту от бурь (услышанную легенду в 1934 г. включил в свои мемуары французский капитан сухогруза Жан Пелисье, опубликовавший во Франции книгу воспоминаний). Шотландский фольклор повествует о корабле под названием «Кармильхан», перевозившем груз с золотом и попавшем в бурю неподалеку от Стинфольской пещеры, в которой в древности викинги поклонялись языческим богам (в 1828 г. легенду художественно обработал Гауф в своей сказке «Стинфольская пещера. Шотландская легенда»). Согласно легенде, шторм был послан в наказание за то, что капитан заключил сделку с дьяволом. С той поры в полнолуние корабль бросает якорь у самого входа в пещеру, а экипаж заманивает с берега призрачным золотом жадных до легкой наживы простаков. В славянском фольклоре бытует сказание о призрачной ладье князя Святослава, павшего в 972 г. в бою с печенегами неподалеку от озера Хортица, где враги поджидали его в засаде.
Согласно оригинальной голландской легенде, датируемой XVII в. и ставшей источником последующих художественных обработок, поздней осенью 1641 г. некий голландский мореплаватель ван Страатен, по другой версии -- Хендрик (Филипп) ван дер Декен, возвращаясь из Ост-Индии в Амстердам с грузом специй и двумя пассажирами на борту, проплывая около мыса Доброй Надежды, угодил в шторм. Будучи безумцем по натуре, он отказался внять мольбам экипажа повернуть назад и переждать шторм в тихой бухте. Убив нескольких матросов, поднявших мятеж, он пригрозил остальным, сказав, что пока судно не обогнет мыс, никто не сможет сойти на берег, если даже на это уйдет вечность. Брошенный вызов был принят. С той поры встреча с голландским парусником в лучшем случае сулила беды, в худшем -- грозила обернуться гибелью.
Реальным историческим прототипом легендарного ван дер Декена можно считать голландского капитана Бернарда Фокке, прославленного мореплавателя XVII века, капитана Ост-Индской компании, ставшего известным благодаря высокой скорости прохождения пути из Голландии на остров Ява (3 месяца и 4 (10) дня), объяснявшейся некоторыми как результат сделки с дьяволом. Легенда, переходившая из уст в уста в том виде, в котором обрела наибольшую популярность, зародилась в матросской среде в эпоху, когда загадочные, на протяжении столетий представлявшиеся запретными земли оказались доступными простому человеку, если у него было судно и достаточно мужества, чтобы пересечь океан. Можно без преувеличения сказать, что многое из происходившего в те годы казалось чудом, а любой эпизод, если в нем содержалась хотя бы толика таинственности, на следующий день пересказывался как история о неслыханных событиях. Рассказы мореплавателей о встречаемых ими капитанах пиратских судов, обезумевших от жажды наживы и расправы, передавались из уст в уста, обрастая небывалыми подробностями, благодаря которым главари пиратских банд превращались в настоящих монстров, готовых продать души за пригоршню монет. Длительные морские вояжи, изнурительное пребывание в незнакомых широтах, столкновение с неведомыми природными явлениями, высокая смертность от неизвестных болезней, порождали видения, на основе которых строились нелепые догадки о причинах происходящего.
Многие мореплаватели того времени искренне верили в то, что любого вознамерившегося пересечь экватор, ждет гибель в огненной геене или в пасти морских чудовищ. Одним словом, в эпоху Великих географических открытий не могло быть ничего более естественного, чем появление легенды о фантастическом корабле-призраке. Широкому распространению этого предания по всей Европе, и в частности его большой популярности в англоязычных странах, в определенной степени способствовали военные англо-голландские конфликты, которые с попеременным успехом велись обеими странами в период с 1652 по 1784 г. В сложившемся культурно-историческом контексте капитан ван дер Декен стал своего рода героем времени или, вернее, антигероем, учитывая, что в классическом понимании этого слова герой представляет собой «фундамент нации», «безусловный эталон человека» [13, с. 90].
Прелюдией к веренице литературных обработок старинной легенды явились две книги, различные как по содержанию, так и по художественной ценности. Первая публикация -- «Путешествие к Ботани Бэй» (1795) -- принадлежит перу лондонского карманника Джорджа Баррингтона, позднее ставшего старшим констеблем в австралийской колонии. Она представляет собой документальное повествование о жизни и приключениях автора книги после его отплытия из Англии в Новый Южный Уэльс. В шестой главе Баррингтон ведет речь об источнике суеверного страха моряков. В 1803 г. в свет вышла поэма в четырех частях «Младенчество» британского ориенталиста и увлеченного собирателя шотландского фольклора доктора Джона Лейдена, в которой наряду с многочисленными старинными преданиями упоминалась и легенда о Летучем Голландце. В третьей части, в небольшом по объему отрывке, автор повествует о безысходной тоске, что преследует команду проклятого корабля, отчаявшуюся вновь пристать к родным берегам.
Впоследствии к этому яркому и весьма противоречивому образу не раз обращались поэты, прозаики, драматурги, художники, музыканты. К числу наиболее примечательных относятся поэма Вальтера Скотта «Рокби» (1813), рассказ Джона Ховисона «Послание Вандердекена или сила любви» (1821), новелла Вашингтона Ирвинга «Загадочный корабль» (1822), сказка Вильгельма Гауфа «История о корабле-призраке» (1825), пьеса Эдварда Фицболла «Летучий голландец, или Корабль-призрак: морская драма в трех актах» (1826), стихотворение Иосифа Христиана фон Зейдлица «Корабль призраков» (1832), стихотворение Артура Рембо «Пьяный корабль» (1871), живописное полотно Альберта Райдера «Летучий Голландец» (1887) и одноименная работа Говарда Пайла (1900).
Именно благодаря оформившемуся в конце XVIII - первой трети XIX в. контексту, включающему фольклорные предания и художественные обработки старинной легенды, в состав компонентов ядра образного поля «корабль» (помимо двух других -- «Ноев ковчег» и «корабль дураков») вошел новый образ -- «летучий голландец». Содержание его образного поля, в свою очередь, составили такие компоненты, как «проклятый капитан», «корабль-призрак», «рок», «вечное плавание» и «покинутый дом». Востребованный большой литературой в конце XVIII в. и на протяжении всего XIX столетия активно расширявший границы своего символического содержания, этот художественный образ продолжил функционировать в пределах пяти классических компонентов своего образного поля -- тех, что традиционно фигурировали в исходном, т е. фольклорном, варианте легенды. Произведения, о которых речь пойдет далее, могут быть с полным на то основанием отнесены к категории наиболее значимых его воплощений в искусстве романтизма.
В контексте антропологизированной литературы, которая «предельно сближается с непосредственным и конкретным бытием человека, проникается его заботами, мыслями, чувствами, создается по его мерке» [5, с. 32], на стадии индивидуального творчества или, как именует этот период С. Н. Бройтман, на стадии «поэтики художественной модальности», ознаменованной «диалогической соотнесенностью и взаимоосвещением разностадиальных образных языков, способных породить бесконечное разнообразие форм и смыслов» (цит. по: [10, с. 112]), новая ипостась образа корабля в полной мере раскрыла особенности поэтического мировоззрения наступившей эпохи, в центре которого оказалась «жизнь как таковая и человек в его индивидуальном облике и общественных связях» [5, с. 32]. В литературе конца XVIII - XIX вв. (та же тенденция характерна и для двадцатого столетия), что «как бы разворачивает в обратном порядке тот путь, которое поэтическое мышление в свое время прошло от Гомера до риторической поэзии... и в какой-то момент достигает гомеровской вольности и широты на совсем не гомеровском материале современной жизни» [5, с. 32], образ летучего голландца, истоки формирования которого прослеживаются уже в античном эпосе, как нельзя более точно отразил содержание новой, мятежной, революционной эпохи, с новой силой воплотив богоборческие мотивы, заявившие о себе еще в поэмах Гомера и Аполлония Родосского. легенда голландец летучий романтизм литература
Первым из анализируемых сочинений является поэма, в которой древняя легенда о заключенных на корабле мятущихся душах предстала в качестве истории с гораздо более глубоким смыслом, нежели тот, что традиционно вкладывался в популярную морскую байку, призванную будоражить умы обывателей. В 1797 г. один из ярчайших представителей «Озерной школы» Сэмюэль Тэйлор Кольридж опубликовал «Балладу о Старом Мореходе», в которой известная фабула, будучи подвержена существенной трансформации, превратилась в аллегорию человеческой жизни, а личность главного героя приобрела амбивалентный характер.
В поэме Кольриджа, стилизованной под народную балладу, на первый план выходит таинственный образ Морехода. Как следует из дневниковых записей и писем поэта, в период работы над «Балладой» его намерением являлось «сочинить эпопею в духе Мильтона о происхождении зла. <.> Он постоянно размышлял о конфликте веры и разума, Бога и природы, механистического и трансцендентного понимания мира, о тайнах жизни и муках совести» [8, с. 17].
Рассказ в поэме ведется от лица старого моряка «с огнем в глазах, с седою бородой» [2, с. 155], терзаемого раскаянием за совершенное в юные годы злодеяние -- убийство Альбатроса, священной для моряков птицы. Согласно Н. Я. Дьяконовой и Г. В. Яковлевой, поэма «представляет собой исследование истории души и контрастных психологических состояний» [9, с. 32], мысленному взору вдумчивого читателя являя одиссею, совершаемую главным героем, описание которой призвано изобразить «душевные муки человека, охваченного раскаянием в содеянном и сознанием его неисправимости» [9, с. 32]. В свою очередь, Э. Дж. Джонс убийство Альбатроса истолковывает как «отрицание естественного или обычного порядка вещей, как акт фрустрации, вызванной конечностью мироздания» [15, р. 169]. По мнению ряда американских литературных критиков (К.-С. Броули, Э. Уильямс), убийство священной для моряков птицы есть метафора грехопадения, символ отпадения: «Убив Альбатроса, моряк разрушает... сообщество моряков и птицы» (цит. по: [15, р. 187]. На самый первый случай использования в поэме Кольриджа местоимения I (I shot the ALBATROSS) как на свидетельство первого самостоятельного поступка, первого акта личностного деяния главного героя указывает Э. Уильямс. И расплатой за него становится плавание обреченного на гибель судна, в свою очередь, символизирующего акт искупления вины за нарушение священного запрета, совершение первородного греха.
Будучи призвана в не меньшей степени повлиять и на читателя, исповедь Моряка Свадебному Гостю, захваченному бурным весельем и не желающему предаваться тоске, однако зачарованному горящим взором старика, всерьез меняет личность юного повесы («Побрел, как зверь, что оглушен, спешит в свою нору, / Но углубленней и мудрей проснулся по утру» [2, с. 177]). Необходимость критически мыслить с тем, чтобы познать истину, для Колриджа представляла первостепенную значимость, о чем поэт весьма категорично заявляет в своем эссе: «Существует лишь один вид искусства, которым следует овладеть каждому человеку -- искусство размышлять. Если человек не рассуждает, то в чем тогда смысл того, чтобы быть человеком?» [4, р. 47].
«Баллада о Старом Мореходе», пронизанная «неразрешенной до конца игрой контрастами» [8, с. 15], явила читателю новую, созданную в духе романтической литературы, одиссею к сокровенным глубинам человеческой души. По мнению Дж. Бира, все, что принадлежит перу Колриджа (и в этом смысле «Баллада» яркое тому подтверждение), «было сделано с целью разрешения загадки вселенной и понимания той роли, что призван исполнить в ней человек» [14, р. 63].
Другим знаковым произведением, принадлежащим романтической традиции и во многом способствовавшим популяризации художественного образа летучего голландца в западноевропейском искусстве, стала одноименная опера Рихарда Вагнера, премьера которой состоялась в 1843 г. в Дрездене. Вагнер, по собственному признанию, впервые испытал вдохновение к созданию новой интерпретации старинной легенды, познакомившись с сатирической новеллой Генриха Гейне «Из мемуаров господина фон Шнабелевопского» (1833), в седьмой главе которой автор предложил свою версию древнего предания. Позднее, за годы, проведенные в Риге, композитор не раз слышал предание о проклятом капитане от местных матросов. Однако идея воплотить известный сюжет в музыкальном произведении оформилась в сознании Вагнера лишь во время его морского вояжа в Лондон из прусской гавани Пиллау: «Невыразимо приятное чувство охватило меня, когда среди огромных гранитных стен эхо повторяло возгласы экипажа, бросавшего якорь и подымавшего паруса. Короткий ритм этих возгласов звучал в моих ушах как утешительное, бодрящее предзнаменование и вдруг вылился в моем воображении в тему матросской песни для “Летучего голландца”, идея которого давно зрела во мне. Теперь под влиянием только что испытанных впечатлений, идея эта приняла определенную, поэтически музыкальную окраску» [1, с. 277].