Материал: Коллектив авторов - История всемирной литературы - том 8 1994

580

Зеландии — документально-автобиографична, описательна, информативна. Сведения о местной природе, о маори, о бытовом укладе поселенца, чаще — землевладельца, об истории колонизации содержат и ранние романы. Так, Александр Батгейт от очерков «Колониальный опыт» (1874) переходит к роману «Вайтаруна. История из жизни в Новой Зеландии» (1881). Роману периода зарождения новозеландской литературы, именуемого, как и в Австралии, колониальным, свойственна приключенческая интрига — обильную пищу для нее давали и конфликты с маори, и открытие золота на Южном острове в 60-е годы. Коллизии остаются мелодраматичными, в суждениях авторов чувствуется викторианский морализм, восприятие действительности характерно для человека, осознающего ее как экзотику.

Колонист постепенно начинает осознавать себя новозеландцем, и эта эволюция его чувств наиболее отчетливо передана поэзией. Джон Барр (1809—1889), «бард Отаго», одной из провинций, на которые некогда была разделена Новая Зеландия, в «Стихотворениях и песнях, описательных и сатирических» (1861), написанных на шотландском разговорном диалекте в традиции Бернса, воспевает социальные преимущества страны, не знающей такой неприкрытой бедности, как в Англии, и славит мирный сельский труд. Барр подчеркивает эгалитарность новозеландской жизни, избавленной от тирании господствующих классов:

Пусть изобилие и труд Лицо земли изменят, Но человека по деньгам Пусть никогда не ценят.

(Перевод Я. Берлина)

Правда, современник Барра Уильям Голдер (1810—1876) в балладе «Голубиный парламент» нарисовал сатирические портреты власть имущих в колонии. Но такие пороки казались устранимыми, а не сущностными и не омрачали видение будущего. В поэзии утверждается просветительский идеал здоровой, трудовой, нравственной жизни, звучат романтические мотивы бегства от европейской цивилизации в царство удивительной природы и благословенной первобытности.

В 90-е годы новозеландская литература вступает в период, отмеченный признаками национального пробуждения. Экономический рост, усиление политической активности как правящих классов, так и народных масс вызывают оживление на нивах художественной культуры. В 1908 г. страна с высокотоварным сельским хозяйством, население которой приближалось к миллиону, стала доминионом. Сдвиги в сознании новозеландцев ярко выражены в хрестоматийном стихотворении политического деятеля и поэта Уильяма Пембера Ривза (1857—1932) «Колонист в своем саду»: руками «грубых зодчих» создано новое государство.

Однако новозеландский «сад» не был землей обетованной. Важное место в новозеландской литературе с момента ее возникновения приобретает маорийская тема, и не только потому, что маори занимали воображение пришельцев, — положение маори, обманутых и ограбленных колонизаторами, лишившихся большей и лучшей части своих земель, остается одной из острых проблем и в современной Новой Зеландии.

В изображении маори — воинов, земледельцев, сказителей, искуснейших резчиков по дереву и камню — этнографическая описательность сочеталась с элементами романтической эстетики, с идеализацией благородного дикаря (роман «Эна, или Древние маори», 1874, Джорджа Уилсона; «Те Роу, или Маори у себя дома», 1874, Джона Уайта; поэма Альфреда Дометта «Ранольф и Амохья», 1872). «Маорийские войны», вооруженное сопротивление, которое маори героически оказывали колонизаторам в течение тридцати лет, напротив, побуждали колониальных литераторов живописать уже не «естественного» человека, но воинственного, коварного дикаря-каннибала.

Влитературе отразилась и концепция неизбежного вымирания маори (их численность

кконцу века резко сократилась) в результате столкновения с высшей цивилизацией — в лучшем случае их уделом должна была стать ассимиляция путем смешанных браков. Реалистичны зарисовки маори в рассказах и очерках Уильяма Бока «Там, где белый встает на пути маори» (1905).

Внутренние противоречия молодой буржуазной демократии проявлялись еще далеко не в самой острой форме, однако и в той интерпретации национального бытия, которую давала литература рассматриваемого периода, намечается расхождение между оптимистическими декларациями «отцов-основателей» и трезвым самокритическим анализом действительности.

Национально-демократическое движение нашло своего глашатая в поэзии Джесси Маккей (1864—1938). В стихотворениях сборников «Дух Рангатиры» (1889), «Птица на изгороди» (1891), «Страна утра» (1909), написанных этой учительницей и журналисткой, прозвучал, говоря словами новозеландского литературоведа Э. Маккормика, «голос пылкой юности, горячо негодующей на несправедливость и угнетение, полный жалости к слабым, презрительно отвергающий и компромисс, и трусливую рассудительность».

581

Защитница бедняков, маори и вообще народов, ставших жертвами национального гнета, феминистка, Дж. Маккей оперирует широким историко-культурным материалом, включавшим античность и маорийскую мифологию, факты европейской и особенно близкой поэтессе шотландской истории. Для нее, как и для пророков австралийской утопии, выступивших в 90-е годы, восходящая Новая Зеландия — «страна утра», где будет покончено с социальной несправедливостью.

Втворчестве Уильяма Сэтчелла (1860—1942) колониальный роман с его сюжетной занимательностью и прямолинейно противопоставленными героями достигает высшей точки своего развития, чтобы в дальнейшем перейти от фактографии и эксплуатации местной экзотики к обобщениям более глубокого свойства, к суждению о новозеландском обществе и характерных для него условиях жизни. Сэтчелл, разделявший руссоистский идеал естественного человека, осуждал расовое высокомерие поселенца, уверенного в англосаксонском превосходстве. В романе «Нефритовая дверь» (1914) маори — участники колониальных войн изображены мужественными воинами, отстаивающими интересы своего народа. Одно из действующих лиц, торговец Перселл, живет среди них и даже отказывается от британского подданства, солидаризируясь с их борьбой. Но действия колонизаторов, в частности губернатора Дж. Грея, облагорожены.

Впредставлениях о возможностях реализации прав личности на свободу и счастье Уильям Сэтчелл подвергает общество критике лишь постольку, поскольку оно позволяет проявляться худшему в человеческой натуре. В романе «Страна затерявшихся» (1902), действие которого происходит в глухом уголке Новой Зеландии — на приисках, где добывают смолу гигантских сосен-каури, Сэтчелл как будто верен образу, традиционному для колониальных повествований в псевдоромантическом духе. Он рисует страну изгнанников, давшую приют неудачникам на родине, которая, однако, станет своей для новых поколений. Старатель Клиффорд всем обязан своему труду и не желает быть рабом денег. Его соперником выступает городской лавочник, воплощающий аморализм. Мир приисков, близкий к «естественному» бытию, патриархальный уклад маорийской общины, противостоят городу с его разлагающей «моралью денег», натиску разрушительных сил цивилизации.

На фоне колониального романа выделяется «Философ Дик. Приключения и наблюдения новозеландского пастуха» (1891) Дж. Чемьера (1842—1915). Герой книги бежит в Новую Зеландию от английского общества с его стяжательством и отсутствием высоких идеалов, но и в колонии его ожидает разочарование. Дж. Чемьер затрагивает тему, которая станет одной из сквозных в новозеландской литературе: столкновение

идеалиста, образованного и мыслящего, со средой, где господствует сугубо утилитарный взгляд на вещи.

Большую роль в становлении критического реализма в новозеландской литературе, и особенно реалистического рассказа, сыграло творчество Кэтрин Мэнсфилд (1888—1923), которое принадлежит и английской, и новозеландской литературам. В рассказах «Кукольный дом», «Шестипенсовик», «Праздник в саду» и других она с присущей ей психологической глубиной и тонкостью нюансировки воскрешает — не без ностальгического чувства — эпизоды своего новозеландского детства и отрочества, не щадя при этом «страну Филистию» с ее социальными условностями и черствостью.

582

ВВЕДЕНИЕ

В социальной и духовной жизни стран Восточной Азии рубеж XIX—XX вв. отмечен важными общественными и культурными процессами, свойственными переломным эпохам.

Это годы «пробуждения Азии» (В. И. Ленин), годы революционного обновления и национально-освободительных движений в колониальных и полузависимых странах: Синьхайская буржуазная революция 1911 г. в Китае, антиколониальные выступления в Корее, нарастание сопротивления властям в Монголии.

На рубеже столетий Япония подошла к эпохе империализма. Крайне ускоренный ход развития буржуазной Японии, захватнические войны резко обострили социальные противоречия в стране. В 1903—1907 гг. с большой силой развернулось антимилитаристское «движение простого народа» («Хэймин ундо»).

Процесс социально-политических изменений в странах Восточной Азии, подъем национального самосознания после длительного застоя в общественной жизни и общественной мысли привели к большим переменам в литературе. Существенно изменились ее тематика, идейное наполнение, художественный метод. Возникают новые литературные направления, развивающиеся в тесной связи с антифеодальным, антиимпериалистическим освободительным движением.

Конечно, слабость складывающихся буржуазных отношений и жесточайшая феодальная цензура крайне сузили базу для развития новой прогрессивной идеологии. Переход к новым, буржуазным отношениям в ряде стран Восточной Азии затягивается вплоть до XX в., и это в значительной мере обусловливает неравномерность их художественного развития. Процесс перехода от литератур средневекового типа к новым в некоторых странах продолжается еще на рубеже веков и даже позже. На этом историческом фоне можно выделить три уровня развития национальных литератур Восточной Азии рубежа веков: Япония, которая прошла в предельно сжатые сроки основные стадии развития европейских литератур нового времени, затем Китай и Корея, литература которых развивается главным образом под знаком просветительства, и, наконец, монгольская литература, которая все еще остается в рамках старой традиционной словесности, хотя и здесь появляются первые признаки эволюции от религиознодогматического содержания к светскому.

Эти три уровня литературного развития определили и характер межрегиональных культурных контактов. Происходит перемещение культурных центров в регионе. Япония, заимствовавшая в прошлом художественные достижения китайцев, теперь, вырвавшись вперед, начала передавать свой опыт Китаю, Корее, Вьетнаму.

Рубеж XIX—XX вв. был переходным периодом для большинства литератур Восточной Азии, когда остро встал перед ними вопрос о путях их дальнейшего развития. Наблюдается параллельное сосуществование старых и новых художественных систем и направлений как в общенациональных масштабах, так и в творчестве отдельных писателей. Но противоборство нового художественного сознания со старым, несмотря на яростное сопротивление последнего, решалось в пользу первого.

С начала XX в. в литературах Китая и Кореи все более и более усиливаются просветительские тенденции как закономерный этап литературного развития стран. Сравнительное изучение литератур региона выявляет их стадиальную близость, хотя, конечно, нельзя не учитывать различия в степенях развития просветительского движения в этих странах. Сходство общественных функций просветительских литератур региона заключается в их борьбе за демократизацию форм общественной жизни, за духовное раскрепощение широких слоев народа.

Смелая критика просветителями господствующих общественных установлений впервые стала затрагивать самые основы феодального строя как неразумного, противоречащего естественному порядку вещей. Это была уже не простая пропаганда антифеодальных идей, воплощение «общепросвещенческих тенденций», искони присущих человеческой деятельности, а конкретная форма антифеодальной идеологии, возникшей на определенной стадии развития культуры и общественной мысли. Важную роль здесь сыграли не только социально-экономические факторы, но и «революция в мысли», произошедшая, правда, лишь у небольшой части

583

интеллигенции стран Восточной Азии под воздействием европейской научной и эстетической мысли.

Влитературе важное место занимает «иностранная тема». Появляются произведения, рассказывающие о борьбе европейских народов за свободу и народные права, о национальных героях разных стран и эпох: «Рассказ о женщине-патриотке», посвященный Жанне д‟Арк, в Корее, китайский роман «Героини Восточной Европы», повествующий о борьбе русских народовольцев.

Вэти годы писатели Восточной Азии обращаются и к некоторым идеям японских «политических романов» 80-х годов прошлого столетия, авторы которых видели в литературе средство пропаганды идей свободы и «естественных прав человека». Большим успехом пользовались в Корее книги Фукудзава Юкити, в том числе «Записи о Западной Европе». «Политическая проза» Китая, ставящая целью стимулировать социальный процесс, также была связана с японской просветительской литературой.

Демократизация культуры коснулась также национальных языков и письменности. Иероглифическая литература, занимавшая доминирующее положение в древней и средневековой культуре Кореи вплоть до конца XIX в., уступает место литературе на родном языке. Движение за просвещение выступает под лозунгом борьбы за национальную письменность. Выдающийся ученый Чу Сигѐн и его соратники ратовали за перевод письменности на корейский алфавит, за сближение письменного и разговорного языка.

Необходимо подчеркнуть, что переход старой литературы к новым формам художественного освоения действительности был сложным и противоречивым процессом. На смену историческим романам, обращенным к далекой полулегендарной героической истории, приходят произведения, правдиво отображающие современную авторам действительность. Но вместе с тем еще сохраняются эстетические принципы и формы, присущие старой литературе. Так, например, в китайской литературе для выражения новых просветительских идей используются традиционные жанровые формы. Литературы Восточной Азии еще в значительной степени сохраняют черты культуры традиционного типа.

Однако в этих литературах уже происходят заметные внутренние перемены, обусловленные требованием эпохи. Именно они и определяют лицо литератур Восточной Азии начала века. В корейской литературе просветительского периода возникает чанга — своеобразная переходная форма от средневековой поэзии к современной, а движение за «новую поэзию» («синси»), возникшее в начале 10-х годов нашего века, положило начало развитию современного свободного стиха. Существенные изменения произошли и в области прозы. Произведения «новой прозы» («синсосоль») отличаются от предшествующей литературы новым идейным содержанием, большей степенью индивидуализации литературного героя, а также сближением литературного языка с живой речью.

Трансформация системы литературных жанров происходит и в китайской литературе. Крупные социальные и культурные сдвиги обусловливают расцвет прозы, причем меняется соотношение ее двух видов — прозы на старом книжном языке вэньянь и прозы на разговорном байхуа, ориентирующемся на реальную жизнь, — в пользу последней. Усиливается критика старых традиционных форм культуры, возникает движение за литературную реформу, за создание литературы, основанной на новых художественных принципах.

Вызревание новых буржуазных отношений, ускорившее ломку вековых литературных устоев и традиций, начавшуюся еще во второй половине XIX в., создало в ряде стран Востока условия для зарождения и развития романтизма, а затем и реализма как литературного направления и творческого метода.

Литература Японии — страны, избегнувшей западной колонизации и вступившей после революции 1868 г. на путь интенсивного капиталистического развития, — выдвигает плеяду писателей-романтиков и реалистов. Закономерности возникновения как романтизма, так и реализма, характерные для литератур Европы, в своих основных чертах прослеживаются и в литературе Японии.

Однако нельзя не отметить, что романтизм, например, обычно рассматривается лишь как «направление в европейской и американской литературах и искусстве конца XVIII — первой половины XIX в.» («Краткая литературная энциклопедия»). Есть исследователи, которые прямо отрицают возможность развития романтизма в странах Востока, где, по их мнению, не сложились понятия личности, свободного индивидуума. Они считают, что специфика восточного художественного мышления, обусловленная «безличностным» характером мировоззрения, несовместима с романтическим мировосприятием.

На рубеже веков в Японии создались реальные культурно-исторические предпосылки для возникновения романтической школы в литературе. Японский романтизм, отразивший перемены в настроениях общества, его разочарование

584

в результатах буржуазной революции, имеет определенное эстетическое сходство с романтизмом европейским (учитывая, конечно, внутреннюю неоднородность последнего). Романтический взгляд на человека и природу утверждается в поэзии Китамура Тококу и Симадзаки Тосона, в которой с большой силой прозвучали пафос утверждения самоценности человеческой личности, мотив тираноборства, тема романтической любви. Не случайно японские писатели находили в поэзии Вордсворта, Китса, Байрона, Шиллера и других европейских романтиков идеи и темы, созвучные их умонастроению. Включение японского романтизма в общий поток мировой литературы расширяет географию романтизма как художественного феномена.

Особенности запоздалого формирования новой литературы в Японии сказались на судьбе романтизма. Он еще далеко не исчерпал своих возможностей, когда в литературе уже началось формирование реалистического направления. Реалистическая литература развивается в сложном взаимодействии с романтизмом; она обогащается идеями самоценной личности, продолжает начатую романтиками ломку устаревших канонов.