Кибервойна и ее особенности
Евсякова А.
В связи с активизацией разработки многими государствами методов и способов использования информационно-коммуникационных технологий (ИКТ) для решения задач военно-политического характера остро встала проблема их правовой регламентации, прежде всего, на международном уровне с последующей имплементацией в национальное законодательство государств.
В настоящее возрастает актуальность изучения вопросов применения международного права к вооруженным конфликтам в киберпространстве. С созданием новых технологий и развитием информационной сферы для мирового сообщества возникла новая угроза под названием кибервойна. Дебаты ученых о международном праве, применимом в кибервойне, ведутся достаточно давно. Более двадцатилетия мы живем в эпоху кибервойны. И теперь мы всё яснее осознаем те губительные последствия для цивилизации, которые таит в себе враждебное применение силы в киберпространстве.
Любые попытки осмыслить проблемы кибербезопасности упираются в отсутствие единой терминологической базы. Для того, чтобы понять правовую природу кибервойны предстоит ответить на многие новые вопросы. Прежде всего, нужно понять природу этого явления, и создать соответствующую ему теорию правового регулирования. В связи с этим, необходимо четкое разграничение и разведение понятий киберпространства и информационного пространства; кибербезопасности и, с другой стороны, информационной и информационно-психологической безопасности (а также любых других видов деятельности, конечной целью которых является влияние на человека, группы людей либо общество в целом за счет информационнокоммуникационных технологий (ИКТ). Используя этот подход как основу, можно предложить следующее определение киберпространства: киберпространство - электронная среда, в которой создание, хранение, изменение, передача и удаление информации осуществляется посредством цифровых сигналов.
По поводу термина «кибервойна», по мнению многих экспертов в сфере деятельности в киберпространстве, данный термин является дезориентирующим и некорректным для целей официальной терминологии и от него предлагается отказаться. Основная причина видится в том, что он апеллирует к понятию «война», которое не может употребляться произвольно и должно опираться на четкое правовое определение. Между тем ни одно из определений войны и военного конфликта, приводимых в Военной доктрине Российской Федерации от 5 февраля 2010 года, в текущем виде не может быть перенесено на действия в киберпространстве.
В этой связи понятие «кибервойна» может употребляться в неофициальной коммуникации - СМИ, публицистике и устных выступлениях, однако не является частью официальной терминологии Вооруженных сил и государственных органов РФ.
Термин «война» в классификации военных конфликтов подразумевает такую разновидность вооруженного противоборства, в процессе которого государства-участники вынуждены максимально напрягать и использовать все (или большую часть) имеющихся в их распоряжении ресурсов для достижения поставленных военно-политических целей. Действия сторон конфликта в киберпространстве будут являться всего лишь частью их полномасштабного противоборства в рамках войны в целом.
В связи с вышесказанным уместно ввести термин «кибернетическое противоборство» - по аналогии с информационным противоборством, радиоэлектронной борьбой и т.д.
Кибернетическое противоборство - разновидность вооруженной борьбы, в ходе которой осуществляется целенаправленное и организованное кибернетическое воздействие аппаратно-программными средствами на аппаратно-программные комплексы автоматизированных систем управления военного и гражданского назначения противника, направленное на нарушение их нормального функционирования. Составными частями кибернетического противоборства является кибернетическое поражение и кибернетическая защита.
Кибернетическая операция - совокупность широкомасштабных, проводимых по единому плану и согласованных по времени и месту защитных мероприятий, кибернетических ударов и других воздействий на взаимосвязанную группу управляющих систем крупных государственных и военных структур. Осуществляется с использованием аппаратно-программных средств, с целью кибернетического поражения (кибернетической защиты) указанных систем.
В рамках обсуждения проблем кибервоздействий неизбежно затрагивается широкий круг вопросов, связанных с использованием киберпространства для ведения боевых действий, а точнее, расширения пространства боевых действий в направлении пространства киберсистем и определение понятия кибероружия.
Еще одной серьезной проблемой, которая требует своего решения, является отсутствие правоприменительных практик в международных отношениях, регулирующих использование киберпространства для агрессивных действий. Эта проблема требует скорейшего разрешения, поскольку создаваемые образцы кибероружия отличаются глобальной досягаемостью, практически мгновенным воздействием без какого-либо способа получить предупреждение о его применении. Такие характеристики позволяют приравнять его к стратегическим наступательным вооружениям, но разработки и применение кибероружия никак не огра-ничиваются существующими международными соглашениями.
Формирование понятийной и доктринальной основы действий Вооруженных сил РФ и российских государственных органов в киберпространстве невозможно в отрыве от выработки российского подхода к применению международного права в киберпространстве. В первую очередь речь идет о применении международного гуманитарного права (jus in bello) и непосредственно права вооруженного конфликта (jus ad bellum).
Связка и синхронность проработки этих двух проблематик определяются трансграничностью киберпространства. Практически любой конфликт в киберпространстве неизбежно приобретает трансграничное - то есть де-факто международное - измерение и с высокой вероятностью затрагивает гражданскую инфраструктуру и третьих лиц, включая незаконных комбатантов и нонкомбатантов в терминологии jus in bello.
В этой связи важно отметить, что российская концепция «Конвенции об обеспечении международной информационной безопасности» (МИБ) от 2011 года содержит прямую ссылку на необходимость регламентирования вопросов поведения государств, в ситуации конфликта в киберпространстве с точки зрения международного гуманитарного права (МГП). Речь идет о Статье 7, пункте 2, согласно которому «в случае любого международного конфликта право государств-участников <.. .> выбирать методы или средства ведения «информационной войны» ограничено применимыми нормами МГП».
Идентичный по смыслу параграф содержится в «Концептуальных взглядах на деятельность Вооруженных сил Российской Федерации в информационном пространстве». В частности, документ предлагает Вооруженным силам РФ руководствоваться такими нормами международного гуманитарного права, как «ограничение неизбирательного применения информационного оружия; установление особой защиты для информационных объектов, являющихся потенциально опасными источниками техногенных катастроф, а также запрещение вероломных методов ведения информационной войны».
Однако ни одному из названных пунктов не сопутствует интерпретация. К примеру, неясно, какие объекты входят в перечень «потенциально опасных источников техногенных катастроф», что такое меры их «особой защиты», какие методы ведения информационной войны причисляются к «вероломным».
С учетом остроты вызовов российской национальной безопасности и обороне, исходящих из киберпространства, России необходима скорейшая выработка собственного развернутого подхода к международно-правовым аспектам конфликтов в киберпространстве.
Первым шагом на этом пути могло бы стать формулирование перечня базовых вопросов, таких как:
1. Несут ли государства ответственность за действия в киберпространстве, осуществляемые ак- торами-посредниками (proxy actors), действующими в интересах, по указанию и с ведома данных государств? Каков статус данных акторов в ситуации конфликта в киберпространстве - являются ли они комбатантами, незаконными комбатантами, нонкомбатантами либо ни одной из этих категорий?
2. Несут ли государства ответственность за действия в киберпространстве, осуществляемые с их ведома с их же территории? Важен не только общий ответ (который видится скорее положительным), но и возможные исключения. Гипотетический пример - невозможность оперативно пресечь действия негосударственных акторов в киберпространстве без нанесения существенного экономического ущерба собственному гражданскому населению (полного отключения телекоммуникационных сетей на значительной территории).
3. Могут ли специальные действия и операции в киберпространстве подпадать под понятие «применение силы» в рамках стать и 2 (4) Устава ООН и при каких критериях? Должна ли гибель людей как прямое следствие действий в киберпространстве являться единственным критерием, а если нет, то каков порог ущерба, позволяющего считать операции в киберпространстве «применением силы»?
4. Могут ли специальные действия, равно как и специальные операции, в киберпространстве подпадать под понятие «акт агрессии», согласно Резолюции ГА ООН «Об агрессии» от 14 декабря 1974 года и Устава ООН, а также «вооруженного нападения», согласно Статье 51 Устава ООН - и если да, то при каких условиях?
5. Могут ли специальные действия и операции в киберпространстве задействовать право государств на коллективную самооборону, согласно
8 http://ens.miLmЛ<Концептуальные взгляды на деятельность Вооруженных сил Российской Федерации в информационном пространстве».
Статье 51 Устава ООН и если да, то при каких условиях? Допускает ли международное право ситуации, когда в ответ на воздействия в киберпространстве государством может быть легитимно использована вооруженная сила? Если да, то распространяются ли такие допущения на применение вооруженной силы против негосударственных акторов или же только на государства?
6. Необходимо ли выделять перечень объектов, специальные действия и операции в киберпространстве, против которых не могут быть признаны легитимными с точки зрения международного права? Речь идет о техногенно опасных объектах, повреждение и разрушение которых чревато большим количеством человеческих жертв либо чрезвычайным ущербом экономике и окружающей среде.
В экспертном документе 2013 года Центра совместной киберобороны НАТО в Таллинне (CCD COE) под названием «Таллиннское руководство по применению международного права к условиям киберконфликта» выделяется категория объектов, кибератаки в отношении которых следует планировать и осуществлять «с особой осторожностью». В число таких объектов включаются АЭС, плотины и дамбы гидроэлектростанций, а также
объекты, расположенные в непосредственной близости от вышеупомянутых.
Логика, допускающая действия, нацеленные на отключение систем энергоснабжения на АЭС и ГЭС, основана на несколько видоизмененном содержании пункта 2 Статьи 56 Дополнительного протокола к Женевским конвенциям от 12 августа 1949 года, касающегося защиты жертв международных вооруженных конфликтов. Однако в Статье Протокола, вступившего в силу в 1978 году, речь идет о нападении на «установки и сооружения, содержащие опасные силы» (те же самые АЭС, ГЭС и дамбы) с использованием разрешенных средств и методов ведения военных действий. Но применяемые в киберпространстве средства пока не получили определения в контексте Статьи 36 «Новые виды оружия» Дополнительного протокола. Вследствие этого неясно, относятся ли они к разрешенным средствам ведения войны. Выводы таллиннских экспертов не соответствуют также духу пункта 6 той же Статьи 56, который призывает к «заключению соглашений для обеспечения дополнительной защиты объектов, содержащих опасные силы».
Однако такой подход не представляется релевантным российским интересам, ибо предлагает неоправданно широкий список объектов критической инфраструктуры, которые являются легитимными целями в случае специальных операций в киберпространстве.
Более того, трудности может вызвать также классификация объектов атак, обусловленная их военным или гражданским характером. В контексте интерпретации кибервойны по-прежнему неизвестно, как следует понимать положения об «угрозе применения силы или ее использования» (ст. 51 Устава ООН), компетенцию Совета Безопасности ООН в этом предмете или фактическую юрисдикцию государств в киберпространстве. Таким образом, следует сделать вывод, что явление кибервойны связано со многими дилеммами, касающимися толкования международного права. Необходимо добавить, что, несмотря на многолетнюю дискуссию на эту тему, в частности, в рамках ООН, до сих пор не удалось достичь соглашения по этому вопросу. Что интересно, на протяжении многих лет самыми активными сторонниками разработки международного соглашения, регулирующего все эти сомнения, являются Российская Феде-рация и Китайская Народная Республика.