Подтвердим наши утверждения посредством лингвостилистического анализа одного из небольших фрагментов текста. Подчеркнем: лингвостилистический анализ представляет собой единство трех планов интерпретации текста:
1. собственно лингвистический анализ составляющих текста, т.е. квалификацию строевого своеобразия фонетического, морфологического, лексического и синтаксического уровней текста;
2. стилистический анализ текста, т.е. квалификацию его строевого своеобразия с точки зрения речевой системности той или иной функциональной разновидности языка;
3. литературоведческий анализ, предполагающий рассмотрение данного текста в системе идейно-художественных взглядов писателя, а также в парадигме соответствующего произведению этапа (периода) общелитературного процесса [1, 2, 12 и др.].
Проанализируем начало седьмой главы «Нехорошая квартира», а именно момент пробуждения Степы Лиходеева у себя на квартире после хмельного загула «на Сходне, на даче у автора скетчей Хустова, куда этот Хустов и возил Степу на таксомоторе». Фрагмент начинается следующим абзацем По мере анализа фрагменты текста будем приводить отдельными или несколькими абзацами с попутными комментариями и необходимыми выделениями посредством разных шрифтов, подчеркиваний и разрядки.:
Степа разлепил склеенные веки и увидел, что отражается в трюмо в виде человека с торчащими в разные стороны волосами, с опухшей, покрытою черной щетиною физиономией, с заплывшими глазами, в грязной сорочке с воротником и галстуком, в кальсонах и в носках.
Сразу обращают на себя внимание морфологические средства создания образа Степы Лиходеева (см. выделенное полужирным шрифтом). Ср.: приставки раз-- и с-- в словосочетании разлепил склеенные веки усиливают у читателя не совсем ясное пока ощущение тяжелого физического состояния Степы в момент пробуждения. Действительно, процесс открытия склеившихся во сне век уже сам по себе требует определенных усилий, однако автор, очевидно, специально добавляет к словосочетанию «склеенные веки» глагол 'разлепил', делая дополнительный акцент на физической сложности пробуждения героя. Мучительность, вязкость, клейкость состояния героя подчеркивается также посредством полисиндетона -- стилистически значимого повтора предлогов с и в: Степа не в состоянии увидеть себя в целостности, его взгляд с трудом перемещается с предмета на предмет, с одной части тела на другую, от одного предмета одежды на другой. Поэтому сорочка, воротник, галстук, кальсоны и носки существуют в сознании героя не как единство, составляющее его «костюм», а как отдельные, оторванные друг от друга детали, отражающие особенность сиюминутного Степиного восприятия. Т ак посредством морфологических единиц автор передает хаотичную мозаику восприятия, никак не складывающуюся в болезненном сознании героя в целостный образ.
Тяжесть Степиного похмелья раскрывается, кроме того, и словосочетаниями опухшая физиономия, заплывшие глаза, которые в данном контексте и рядом с сочетаниями покрытою черной щетиною и с торчащими в разные стороны волосами приобретают комическое, даже ироничное значение: мы не только не проникаемся сочувствием к герою, но смеемся над ним (или, как минимум, начинаем ощущать, что он смешон). Эта семантика иронии усиливается приемом стилистического контраста, создаваемого, во-первых, с помощью введения в контекст иностилевой фразеологии, в частности стереотипных сочетаний, свойственных канцелярскому подстелю, ср.: отражается 'в виде человека'. Во-вторых, с помощью постфикса -ою, свойственного преимущественно высокому поэтическому или песенному языку: слова покрытою и щетиною в окружении сниженной лексики и в целом комичного контекста усиливают семантику иронии. В-третьих, с помощью слов сниженной коннотации Степа и физиономия.
Следует отметить, что на стилистическом контрасте построен весь рассматриваемый абзац, где сочетаются (сталкиваются) слова нейтральной (веки, увидел, трюмо, черный, глаза и др.), сниженной (физиономия, торчащий, щетина) и возвышенной (покрытою, сорочка) коннотации. Интересно, что общее ироничное значение контекста меняет изначально нейтральное или возвышенное значение слов. Таковы, например, слова торчащими, опухшей, заплывшими, кальсонах, грязной (нейтр.) или слова отражается (в обыденной речи мы скажем «он увидел себя»), сорочка (более привычно -- «рубашка»), разлепил (вместо нейтрального «открыл»).
Особое значение приобретает в этом отрывке и звукопись, усиливающая общее звучание конструируемого автором ироничного смысла. Так, можно отметить преобладание свистящих, шипящих и «рычащих» звуков, в целом акцентирующих тяжесть Степиного состояния.
Кроме названных (полисиндетон, стилистический контраст), здесь можно выделить и такие средства речевой выразительности (тропы), как инверсия (см. подчеркнутое), обилие эпитетов (торчащие волосы, опухшая физиономия, заплывшие глаза, грязная сорочка и др.), каламбур (сорочка с воротником и галстуком), градация. Что касается последнего тропа, то он обнаруживается в описании того, что Степа Лиходеев идентифицирует как собственную внешность. Ср.:... в виде человека с торчащими в разные стороны волосами, с опухшей, покрытою черной щетиною физиономией, с заплывшими глазами, в грязной сорочке с воротником и галстуком, в кальсонах и в носках. Каждый последующий компонент этого ряда оказывается более значимым, резко усиливая ироничное отношение автора к образу героя, потому что самыми важными деталями в его облике оказываются кальсоны и носки, относящиеся в народной культуре к интимным частям мужской одежды, о которых не принято говорить открыто.
Перейдем ко второму абзацу:
Таким он увидел себя в трюмо, а рядом с зеркалом увидел неизвестного человека, одетого в черное и в черном берете.
Как видно, писатель продолжает развертывать прием антитезы: после подробного описания, мягко говоря, непривлекательного облика Степы читатель видит иного героя, по внешнему виду резко противоположного первому, поскольку черная одежда и черный берет, как дополнительная деталь костюма, свидетельствуют (кроме принадлежности к виртуальному миру черных сил, как известно из романа) о строгости, опрятности, о принадлежности к культурному слою общества (ср. сложившееся в народном сознании именно такое представление о внешнем виде поэтов, писателей, художников). Во всяком случае, подобное ощущение возникает у читателя в подсознании благодаря контактному расположению этих двух абзацев.
Противопоставление двух героев, двух миров усиливается также за счет анафоры, ср. начало второго абзаца (см. подчеркнутое) и практически такое же начало первого абзаца (Степа... увидел, что отражается в трюмо...). Автор как бы останавливает внимание читателя на безобразно выглядящем Степе, чтобы более эффектно перейти к представлению героя иного уровня.
Еще одним средством противопоставления героев во втором абзаце служит слово зеркало. Действительно, Степа отражался в трюмо, и только с ним (как привычным предметом человеческого обихода) мог быть соотнесен образ этого, с точки зрения авторской концепции, отрицательного героя. Воланд же предстает перед Степой и читателями, находясь рядом именно с зеркалом как символом виртуального мира, могущественного и загадочного.
Третий абзац так же, как и второй, состоит из одного предложения:
Степа сел на кровать и сколько мог вытаращил налитые кровью глаза на неизвестного.
По сравнению со стилевым рисунком первого абзаца данное предложение (впрочем, как и уже проанализированное второе предложение) не отличается явным стилистическим контрастом: все слова несут либо нейтральную, либо разговорную, сниженную окраску (ср. лексемы Степа, вытаращил, идиому налитые кровью глаза). Однако это предложение нельзя считать стилистически невыразительным, более того, содержательно оно усиливает концептуальные смыслы рассматриваемого фрагмента текста. Посредством чего это достигается?
Прежде всего обращает на себя внимание анафорическая связь данного предложения с первым абзацем, поскольку и то и другое начинаются лексемой Степа. Следует отметить, что в ближайшем контексте (во время диалога Лиходеева и Воланда в «нехорошей квартире») лексема Степа в качестве начальной позиции абзаца и, следовательно, одновременно в качестве анафоры используется автором еще несколько раз, ср.:
Степа нащупал рядом с кроватью брюки... [9 абзац фрагмента];
- Простите... -- прохрипел Степа, чувствуя, что... [13 абзац фрагмента];
Степа был хитрым человеком и, как ни был болен, сообразил... [15 абзац фрагмента];
Степа, тараща глаза, увидел, что на маленьком столике... [18 абзац фрагмента].
Кроме того, лексема Степа на полутора ближайших страницах текста употребляется (в добавление к уже названному) еще девять раз. И это не случайно для автора: называя героя именно так -- в контексте произведения стилистически сниженным, даже пренебрежительным вариантом имени, -- М.Булгаков целенаправленно подчеркивает приниженность данного образа и одновременно выражает свою негативную оценку по отношению к нему.
Выразительность третьего абзаца-предложения создается также, во-первых, характерным для Булгакова приемом «разрушения стереотипа». Так, автор пишет: Степа... сколько мог вытаращил... глаза. Распространение известного фразеологизма вытаращить глаза сочетанием сколько мог служит очередным средством акцентирования читательского внимания на важной мысли о том, что Степа все еще пьян, он мучительно и больно приходит в себя: глагол вытаращить обозначает максимальную степень действия, в единстве же с сочетанием сколько мог максимальная степень возрастает до гипермаксимальной, обозначая невероятные по силе чувства страха и удивления, которые охватили Степу в этот момент. Во-вторых, выразительность создается метафорой налитые кровью глаза с помощью которой подчеркивается тяжелое похмельное состояние героя и его сходство с животным, а также выражается очередная «порция» авторской иронии по отношению к Степе. Интересно, что это уже второй акцент на сходстве последнего с животным (см. в первом абзаце такие актуализаторы, как с опухшей, покрытою черной щетиною физиономией). Если объединить эти акценты, то получку выраженное на смысловом уровне (т.е. в подтексте, имплицитно) полное неприятие, отрицание автором образа Степы как представителя творческой русской интеллигенции советского периода. Это позволяет говорить о том, что в данном отрывке мы имеем дело не просто с иронией автора, но со злой иронией, уничтожающей и отвергающей Степана Лиходеева как представителя человеческого общества. Во всяком случае все проанализированные нами абзацы представляют героя лишь человекоподобным существом, находящимся на уровне недо-человека.
Это межеумочное состояние Степы, противоположное образу Воланда (который, не являясь человеком, все же более человечен), писатель буквально вылепляет по крупицам в следующем фрагменте, посвященном диалогу этих героев. См.:
Молчание нарушил этот неизвестный, произнеся низким, тяжелым голосом и с иностранным акцентом следующие слова:
- Добрый день, симпатичнейший Степан Богданович! Произошла пауза, после которой, сделав над собой страшнейшее усилие, Степа выговорил:
- Что вам угодно? -- и сам поразился, не узнав своего голоса. Слово «что» он произнес дискантом, «вам» -- басом, а «угодно» у него совсем не вышло.
Обращение Воланда к Лиходееву выступает (на фоне только что прочитанного) как гипербола-антитеза, поскольку такого Лиходеева трудно назвать по имени- отчеству, а тем более увидеть в нем хоть что-то симпатичное. В результате в сознании вдумчивого читателя возникает понимание того, что автор в очередной раз, теперь уже от лица Воланда смеется над Степаном, скорее даже издевается над ним (ср. превосходную степень прилагательного). Автор не снижает интенсивности своего сарказма и в следующем предложении: произошла пауза -- глагол «произойти» в сочетании с существительным «пауза» актуализирует значение неожиданного затруднения, замешательства, какого-то умственного тупика, вдруг случившегося со Степой; сделав над собой страшнейшее усилие -- знакомый нам прием «разрушения стереотипа» служит еще одним средством авторского акцента на комичности Степиного состояния и самого Степы как одного из героев романа; выговорил -- глагол, демонстрирующий другую сторону тяжелого похмелья героя, связанную с его неспособностью говорить. Ср. в связи с этим следующее предложение о том, как Степа начинает говорить: произносимые им слова не произносятся. И в этом случае весьма значимым средством иронии и противопоставления героев оказывается синтаксис.
Так, Воланд легко и бодро говорит «низким, тяжелым голосом», причем бодрость и незатруднительность речи героя подтверждаются восклицательным знаком. При этом градация -- низким, тяжелым голосом и с иностранным акцентом -- выполняет функцию смыслового усиления: контекстуальные синонимы низкий и тяжелый, находясь в однородной позиции, как бы укрупняют мысль об уверенном, сильном, властном голосе незнакомца, а сочетание с иностранным акцентом специально поставлено автором в постпозицию, чтобы выделить в этом ряду мысль о том, что незнакомец относится к какому-то другому, неизвестному для Степы миру.