Размещено на http: //www. allbest. ru/
Санкт-Петербургский гуманитарный университет профсоюзов, Россия, 192238, Санкт-Петербург, ул. Фучика, 15
К вопросу о литературной репутации Леонида Андреева: понятие "леонидандреевщина"
Боева Галина Николаевна
Резюме
В статье анализируется литературная репутация Леонида Андреева в социокультурном контексте ХХ-ХХ1 вв. Методологической основой исследования послужила теория литературных репутаций И. Н. Розанова, а также затрагивающие эту проблемы работы Б. М. Эйхенбаума, Ю. Н. Тынянова, Н. А. Богомолова. Слово «леонидандреевщина», до сих пор не зафиксированное словарями, получило большое распространение уже при жизни писателя и продолжает активно употребляться как оценочное выражение применительно к различным содержательно-стилевым явлениям в искусстве. В отличие от понятий «толстовщина» и «достоевщина», «леонидандреевщина» обозначает не только психологическую и мировоззренческую особенности творчества писателя, но и стилевое своеобразие его прозы / драматургии. В статье доказывается, что исследуемый лингвокультурный концепт имеет преимущественно негативное оценочное значение и находится в тесной связи с литературной репутацией Андреева, включавшей в себя такие характеристики, как «певец ужасов и кошмаров», «некультурный писатель» (глазами символистов), «декадент и вырожденец», «герой пародий» («пародийная личность» (Ю. Н. Тынянов)). Обнаруживается связь прижизненной литературной репутации писателя с восприятием его творчества советским литературоведением. Прослеживаются смысловые трансформации концепта «леонидандреевщина» в свете меняющихся антропологических установок последнего столетия: в раннесоветскую эпоху, в послевоенные годы, в период перестройки и в настоящее время. Материалом для исследования послужили заметки Л. Я. Гинзбург о психологии советского человека, дневники Ю. К. Олеши, рецензии и критические статьи разных лет, интернет-ресурсы, дающие представление об использовании слова в современной спонтанной речи и литературно-критическом дискурсе. Приведенные примеры показывают, что в настоящее время оба значения слова «леонидандреевщина» востребованы как равноправные. Делается заключение, что понятие «леонидандреевщина» вышло за пределы своей эпохи и стало частью массового сознания, одним из стереотипов, бытование которого в отечественной культуре позволяет проследить смену идеологии и литературных вкусов.
Ключевые слова: Леонид Андреев, леонидандреевщина, литературная репутация, рецепция, антропология, критика, стиль, пародийная личность.
Summary
On Leonid Andreev's literary reputation: The concept of leonidandreevism
The article analyzes Leonid Andreev's literary reputation in the socio-cultural context of the 20th and 21st centuries. Methodology of this study is based on I. N. Rosanov's theory of literary reputations, as well as on the works by B. M. Eikhenbaum, Iu. N. Tynianov, and N. A. Bogomolov. The word Leonidandreevism was already widespread during Andreev's lifetime and it is still actively used as a value-laden expression applied to the content and style of various phenomena in art. Unlike the concepts Tolstoyanism and Dostoevskianism, Leonidandree- vism refers not only to the psychological and philosophical aspects of the writer's work but also to the stylistic peculiarities of his prose and drama. The article demonstrates that this concept has a predominantly negative connotation and is closely connected to Andreev's literary reputation that includes such characteristics as “the singer of horrors and nightmares”, “an uncultured writer” (in the eyes of the symbolists), “a decadent and a degenerate”, and “a hero of parodies”. The article also follows semantic metamorphoses of the concept “Leonidandreevism” during the early Soviet period, in the postwar years, during perestroika, and at present. This study uses L. Ia. Ginzburg's notes on the psychology of the Soviet man, Iu. K. Olesha's diaries, reviews and articles of different years, and Internet resources that can provide an idea about using the word both in contemporary speech and in the discourse of literary criticism. The examples used in the article demonstrate that at the present time both meanings of the word Leonidandreevism are equally common. The author concludes that the concept Leonidandreevism has crossed the boundaries of its epoch and become a part of mass consciousness -- one of the stereotypes that helps to perceive the changes in ideology and literary tastes in Russia.
Keywords: Leonid Andreev, leonidandreevism, literary reputation, reception, anthropology, criticism, style, parodic personality.
Вышедшая в 20-е годы прошлого века книга И. Н. Розанова о литературной репутации [Розанов 1928] привлекла внимание к изучению этой проблемы, чуть раньше поставленной в статьях Б. М. Эйхенбаума, Ю. Н. Тынянова, и стала методологической основой для многих исследований в этом направлении (Л. Я. Гинзбург, Ю. М. Лотмана, Н. А. Богомолова, А. И. Рейтблата и др.) -- на материале последующих периодов литературы или применительно к отдельным писателям. Заметный вклад в исследование проблемы литературной репутации сделан Л. Е. Бушканец, которая осуществила грандиозную работу, вписав фигуру Чехова в панораму литературно-общественной жизни рубежа веков [Бушканец 2012]. В недавних исследованиях, посвященных, казалось бы, частным историям (восприятию творчества Н. Е. Струйского, В. В. Каменского), обоснованы во многом полемические по отношению к розановской теории и перспективные для дальнейшей теории литературной репутации идеи. К числу их относится интерпретация литературной репутации как суммы «магистральных» и «второстепенных» (в каждую литературную эпоху) литературных признаков [Попов 2011] или как сочетания взаимозависимых «литературных статусов», т. е. устойчивых характеристик положения писателя в литературной жизни в конкретный историко-культурный период [Антипина 2012].
В сущности, каждый писатель «ждет» системного изучения в аспекте рецепции его творчества, исследования литературной репутации и ее динамики. В этом смысле изучение литературной репутации Леонида Андреева представляется особенно перспективным, поскольку она отличается сложностью и неоднозначностью -- как при жизни писателя, так и после, вплоть до настоящего времени -- и отражает многие социокультурные процессы, характерные для переходной эпохи и искусства «неклассического типа» [Боева 2016, с. 155-354]. Кроме того, Леонид Андреев находится в числе немногих писателей, чье имя породило лингвокультурный концепт с оценочным значением -- «леонидандреевщина». Исследование этого аспекта литературной репутации писателя и станет предметом нашего внимания в настоящей статье.
Основное значение суффикса -щин- в русском языке неизменно негативнооценочное: он придает смыслу существительных идеологическую окраску со знаком «минус» («обломовщина», «литературщина», «интеллигентщина», «банальщина») [Ефремова 2005, с. 515]. Самое известное слово, образованное с помощью этого суффикса от фамилии русского писателя, безусловно, «достоевщина». Оно зафиксировано, с пометой «разговорное», и в значении `противоречивость чувств, душевная неуравновешенность, страдание и обреченность как совокупность черт героев Ф. М. Достоевского' [Ефремова 2000, с. 418], и, уже без стилистической маркировки, в значении `психологический анализ в манере Достоевского (с оттенком осуждения)' [Ушаков 2000, т. 1, стб. 784]. Из подобных слов, образованных от фамилии писателя, в словаре найдем еще только «толстовство» и «толстовщину», равнозначные при определении религиозно-этического учения Толстого [Ушаков 2000, т. 4, стб. 731].
Примечательно, что сам Андреев употреблял в отзывах о Горьком, своем бывшем друге и постоянном «оппоненте», слово «горьковщина» в значении `учительство, «одноглазие как догмат» [Андреев 1965, с. 484]. В то же время в горьковских характеристиках Андреева очевидным образом аккумулируется понятие «андре- евщина» в смысле `космический пессимизм' и `дискредитация человека'. Таким образом, для Андреева и Горького в период их расхождения слова «андреевщина» и «горьковщина» становятся обозначением неприемлемых друг для друга писательских стратегий, противоположных их собственным.
Трудно сказать, когда именно появилось понятие «леонидандреевщина», но при жизни писателя оно уже было в ходу, о чем свидетельствуют воспоминания современников. Хронологически самый ранний прецедент употребления этого слова обнаружен нами не в «официальной» критике андреевских произведений, а в мемуарах. Речь идет об эпизоде из «Пристрастных рассказов» Л. Брик, связанном с активным неприятием поэмы Маяковского «Война и мир» (1915-1916) М. В. Матюшиным, который во время ее чтения устроил «форменную истерику»: «кричал, что какое же это, к черту, искусство и что поэма эта -- „леонидандреевщина“» [Брик 2003, с. 125-126].
Очевидно, что по своему происхождению понятие «леонидандреевщина» находится в тесной связи с прижизненной литературной репутацией Андреева, которая включала в себя, в числе прочих, негативные характеристики, со временем ставшие основой для суффикса -щин-: «певец ужасов и кошмаров», «некультурный писатель» (глазами символистов), «декадент и вырожденец» (для критиков вульгарно-социологического толка), «герой пародий» («пародийная личность») (в пародийном дискурсе).
Динамика изменения литературной репутации Андреева в ХХ в. показывает, что некоторые определявшие ее признаки со временем переосмысливаются: например, андреевская «метафизичность» в первые советские десятилетия расценивается как реакционность, а в постсоветское время -- наоборот. В то же время «отрицательные составляющие» литературной репутации Андреева оказываются крайне устойчивыми во времени. Так, восприятие Андреева как писателя «дурного вкуса», «беллетриста средней руки» явно восходит к символистской критике (З. Н. Гиппиус, В. Я. Брюсов, Д. В. Философов), которая сформировала некий «комплекс неполноценности» писателя -- «некультурного таланта», «художника не верхов своего века, а его средины» [Брюсов 1908, с. 144]. Иное социокультурное осмысление творчества писателя в контексте размышлений об общедоступности искусства найдем у К. Чуковского, который видит в феномене Андреева некое стремление культуры к «собирательности», «центростремительности», «среднему стилю» в литературе, традиционно разделенной на «высокую» и «низкую» [Чуковский 1907, с. 3]. Однако этот взгляд на творчество Андреева не был воспринят современниками и не изменил стереотипного представления о популярности, массовости, доступности как свидетельствах художественной вторичности.
Вероятно, именно характерное для символистов восприятие творчества Андреева как «второсортного» в контексте эпохи модерна во многом повлияло на его судьбу в литературоведении. В этой связи примечательна мысль И. Е. Гитович: «...каждый исследователь <...> так или иначе находится в зоне влияния той или иной литературной репутации изучаемого им писателя, которая существует в общем сознании в момент его прихода в науку» [Бушканец 2012, с. 11]. О неправомерности такого восприятия писателя, очевидного и в новейших исследованиях литературы данного периода (в частности, в книге Э. Клюс [Клюс 1993]), пишет В. А. Келдыш: Андреев «проигрывал» в сравнении с писателями-символистами -- интеллектуалами, духовидцами, эстетами и метафизиками: он был чересчур популярный, чересчур массовый, что часто не дает (как не давало современникам) увидеть в его стихийном экзистенциализме глубины прозрений [Келдыш 2010, с. 378-380].
Переосмысление литературной репутации Леонида Андреева началось уже во второй половине 1920-х годов, однако преимущественно в вульгарно-социологическом духе. Так, восприятие Андреева как «городского писателя» (со всем богатством смыслов, свойственных этому понятию в эпоху модерна) трансформировалось в представление о нем как о выразителе мещанской / мелкобуржуазной / интеллигентской психологии [Десницкий 1940, с. 142-143]. Таким образом, «андреевское» расценивалось теперь как мировоззренческая ущербность, расхождение с официальной советской идеологией. Возникший в это же время новый, собственно стилевой обертон литературной репутации писателя: «прото- / экспрессионист» (И. И. Иоффе, К. В. Дрягин), -- не закрепился в литературоведении и вновь стал актуальным много позже, в 1970-е годы (работы Л. Н. Кен, Л. К. Швецовой и др.). К концу 1920-х годов творчество писателя постепенно переходит в разряд «устаревшего» наследия дореволюционной эпохи; процесс «стирания» имени Андреева из литературного обихода можно проследить по дневникам К. Чуковского -- уникальному документу эпохи, фиксирующему все этапы литературной репутации Андреева в меняющемся социокультурном контексте с 1901 по 1969 г.
Однако новые подходы к творчеству писателя стали формироваться уже в 19501960-е годы (работы Л. Н. Афонина, К. Д. Муратовой, В. А. Келдыша, В. И. Беззубова и др.). Важным этапом на этом пути стали диссертация и монография Л. А. Иезуи- товой, в которых было высказано несколько основополагающих для дальнейшего андрееведения идей: «промежуточная природа» его творчества, особый, «головной» подход Андреева к решению художественных задач, единство всего корпуса его текстов (включая фельетонный, «курьерский» период). В работах Иезуитовой речь идет об «андреевском почерке», «особом стиле и тоне» повествования, определивших своеобразие его поэтики [Иезуитова 1976]. Благодаря исследованиям упомянутых литературоведов появляется новый статус литературной репутации Андреева -- «незаслуженно забытый писатель Серебряного века», а «андреевское» начинает пониматься не только как мировоззренческое, но и как стилевое начало. Заметим, что в настоящее время, в связи с изменением общественного климата, вновь возрастает интерес к социально заряженной части андреевского творчества: театральные премьеры 2017 г. -- «Губернатор» (по мотивам произведений писателя, БДТ, реж. А. Могучий) и «Царь Голод» (театр «Подмостки», реж. А. Лунин).
Отвечая на вопрос о причинах устойчивости в культурном обиходе понятия «леонидандреевщина» уже после смерти писателя (в 1919 г.), необходимо обратиться к новой антропологии советского человека. В этом смысле примечательны размышления Л. Я. Гинзбург о смене типов человеческого сознания, мышления и поведения. Вспоминая мысль Ю. Н. Тынянова об исторической обусловленности восприятия смерти, которую «не уважали» в пушкинское время (страх смерти «придумали» позже Тургенев, Толстой), Гинзбург пишет: «Страх обуял целые поколения, все возрасты -- вплоть до Леонида Андреева. Потом опять пошел на убыль» [Гинзбург 1989, с. 95]. Признания Гинзбург интересны еще и потому, что она принадлежит к поколению ровесников века (род. в 1902 г.) и фиксирует социальнопсихологические перемены в сознании человека раннесоветской эпохи: