Самым веским аргументом против мнения Булгакова о социалистических убеждениях Ивана Карамазова выступает обсуждение его статьи о церковном вопросе в начале сцены в келье старца Зосимы. Булгаков почему-то не упоминает этого эпизода, хотя он более прямо относится к вопросу о «социализме», чем Поэма о Великом инквизиторе.
Основное содержание статьи -- дискуссия по поводу двух тем: «обращение государства в церковь» и «обращение церкви в государство». До петровских преобразований Русская Православная церковь пребывала в состоянии секуляризации, что означало неучастие государства в церковных делах. Но после петровских реформ произошло слияние церкви и государственного аппарата, и государство стало осуществлять строгий контроль над церковной жизнью. Статья Ивана Карамазова, опубликованная в газете, посвящена теоретическому труду, написанному церковным деятелем, который выступал за систему разделения церкви и государства, существовавшую до преобразований Петра Великого, и против системы подчинения церкви светской власти, сложившейся после петровских преобразований. В свою очередь, Иван Карамазов высказывается в пользу политико-церковной системы и против разделения власти и церкви. Вот как Иван формулирует свой главный тезис:
Таким образом (то есть в целях будущего), не церковь должна искать себе определенного места в государстве, как «всякий общественный союз» или как «союз людей для религиозных целей» (как выражается о церкви автор, которому возражаю), а, напротив, всякое земное государство должно бы впоследствии обратиться в церковь вполне и стать не чем иным, как лишь церковью, и уже отклонив всякие несходные с церковными свои цели [3, с. 58].
В средневековой Европе христианская церковь подменила собой государство и даже претендовала на абсолютную власть над всеми государствами. Когда Иван Карамазов опубликовал свою статью, многие подумали, что он возрождает именно такую концепцию радикальной теократии. Но отец Паисий сделал важное уточнение, обратив внимание на то, что в статье Ивана Карамазова говорится не о том что «церковь становится государством», а о том, что «государство становится церковью»:
...не церковь обращается в государство, поймите это. То Рим и его мечта. То третье диаволово искушение! А напротив, государство обращается в церковь, восходит до церкви и становится церковью на всей земле, -- что совершенно уже противоположно и ультрамонтанству, и Риму, и вашему толкованию, и есть лишь великое предназначение православия на земле [3, с. 62].
Отец Паисий считает, что он выражает свои социальные идеалы через защиту главной идеи статьи Ивана. Для него той церковью, о которой говорит Иван, является Русская православная церковь, именно она должна взять на себя великую миссию мировой истории. Однако позиция Ивана гораздо сложнее, чем стандартная точка зрения о единственной спасающей религии, соединяющей человека с Богом. При первом упоминании о сочинении Ивана Карамазова в романе сказано: «А между тем многие из церковников решительно сочли автора за своего» [3, с. 16]. Но позже проявляется совсем другой отношение: «В конце концов некоторые догадливые люди решили, что вся статья есть лишь дерзкий фарс и насмешка» [3, с. 16]. Несовместимость этих оценок статьи Ивана говорит за то, что ни первое суждение, ни второе не основано на глубоком понимании позиции Ивана. Впрочем, ставя в название главы, в которой речь идет о статье Ивана, слова отца Паисия, Достоевский намекает на то, что в этих словах все-таки присутствует адекватное понимание точки зрения, высказанной в статье. В процессе обсуждению, отец Паисий эмоционально восклицает: «Сие и буди, буди!» [3, с. 58]. Он имеет в виду, что идеальная система государства-церкви, о которой говорил Иван Карамазов, когда-то станет реальностью. Тем не менее, Иван говорит вовсе не о церковном христианстве, он предлагает совершенно новую, идеальную форму православной церкви. Интересно, что Миусов, комментируя слова отца Паисия, говорит здесь о «социализме»:
Сколько я понимаю, это, стало быть, осуществление какого-то идеала, бесконечно далекого, во втором пришествии. Это как угодно. Прекрасная утопическая мечта об исчезновении войн, дипломатов, банков и проч. Что-то даже похожее на социализм [3, с. 58].
Еще один шаг в понимании того, что мыслит Иван под именем «церковь» в своей статье, дают его слова о западных церквях:
.во многих случаях там церквей уже и нет вовсе, а остались лишь церковники и великолепные здания церквей, сами же церкви давно уже стремятся там к переходу из низшего вида, как церковь, в высший вид, как государство, чтобы в нем совершенно исчезнуть. Так, кажется, по крайней мере в лютеранских землях. В Риме же так уж тысячу лет вместо церкви провозглашено государство [3, с. 60-61].
Как видно из этого высказывания, в понимании Ивана церковь -- это определенная идеальная система отношений между людьми, противостоящая той системе отношений, которая задается государственной властью. Наиболее ясно суть подразумеваемой здесь противоположности выражена в рукописном наброске к роману «Бесы». Здесь Князь (будущий Ставрогин) говорит Шатову:
Вообразите, что все Христы, -- ну возможны ли были бы теперешние шатания, недоумения, пауперизм? Кто не понимает этого, тот ничего не понимает в Христе и не христианин. Если б люди не имели ни малейшего понятия о государстве и ни о каких науках, но были бы все как Христы, возможно ли, чтоб не было рая на земле тотчас же? [2, с. 192-193]
Чуть позже в рукописи сказано, что Князь «главною идеей принял православие как главное основание новой цивилизации с востока» [2, с. 195]. Именно такое «православие», в котором все люди «стали Христы», имеет в виду Иван Карамазов в своей статье под именем грядущей «церкви», и она, конечно же, очень далека от реальных церквей нашего мира.
Можно привести убедительное доказательство того, что и позиция Ивана Карамазова, выраженная в его статье, и процитированное высказывание Князя являются вполне точным выражением позиции самого Достоевского. В «Дневнике писателя» за 1880 г. он, отвечая на критику, высказанную А. Градовским против его Пушкинской речи, ясно противопоставляет два вида христианства: обычное, связанное с исторической церковью (в любой ее конфессии) и идеальное, настоящее, являющееся реальностью только в очень малом количестве людей (которые «стали Христами» в смысле высказывания Князя). Градовский в своей критической работе признал утопическим убеждение Достоевского в том, что христианские воззрения могут радикально изменить жизнь людей; в качестве примера он привел Коробочку, героиню «Мертвых душ» Гоголя, которая считает себя «истинной христианкой» и при этом третирует своих крепостных, не считая их за людей. Но Достоевский обернул замечание Гра- довского против него самого; указывая на то, что «истинное христианство» Коробочки на деле не несет в себе ничего религиозного, является чистым лицемерием, он продолжает:
...если б только Коробочка стала и могла стать настоящей, совершенной уже христианкой, то крепостного права в ее поместье уже не существовало бы вовсе, так что и хлопотать бы не о чем было, несмотря на то, что все крепостные акты и купчие оставались бы у ней по-прежнему в сундуке. <...> говоря о новых проповедниках христианства, вы разумеете хоть и прежнее по сути своей христианство, но усиленное, совершенное, так сказать, уже дошедшее до своего идеала? Ну какие же тогда рабы и какие же господа, помилуйте! Надо же понимать хоть сколько-нибудь христианство! И какое дело тогда Коробочке, совершенной уже христианке, крепостные или некрепостные ее крестьяне? Она им «мать», настоящая уже мать, и «мать» тотчас же бы упразднила прежнюю «барыню». Это само собою бы случилось. Прежняя барыня и прежний раб исчезли бы как туман от солнца, и явились бы совсем новые люди, совсем в новых между собою отношениях, прежде неслыханных [6, с. 162-163].
Именно «новые люди», находящиеся «совсем в новых между собою отношениях, прежде неслыханных», и составляют основу той церкви, о которой пишет статью Иван Карамазов, такая церковь не только не совпадает с реальной, исторической христианской церковью, но скорее является ее противоположностью. В предсмертном «Дневнике писателя» за 1881 г. Достоевский продолжает говорить о значении православия для русского народа и, разъясняя, что он имеет в виду, добавляет:
Я не про здания церковные теперь говорю и не про причты, про наш русский «социализм» теперь говорю (и это обратно противоположное церкви слово беру именно для разъяснения моей мысли, как ни показалось бы это странным), цель и исход которого всенародная и вселенская церковь, осуществленная на земле, поколику земля может вместить ее. Я говорю про неустанную жажду в народе русском, всегда в нем присущую, великого, всеобщего, всенародного, всебратского единения во имя Христово [7, с. 18-19].
Заметим, что Иван Карамазов говорит о том, что на Западе вообще «церкви» в подлинном значении этого слова не осталось, хотя остались «церковники и великолепные здания церквей»; теперь сам Достоевский строит точно такое же противопоставление в отношении православия: «здания церковные» и «причты» он не считает сущностью подлинной православной «церкви», эту последнюю он в большей степени соотносит с русским «социализмом»! Именно этот «социализм», понимаемый как окончательное духовное единение людей, ставших совершенными и подобными Христу, и предстает в воображении Достоевского в качестве конечной цели истории и призвания русского народа. Но тогда естественно предположить, что и Иван в своей статье имеет в виду именно эту историческую перспективу и эту трактовку понятия «церкви». Вновь мы видим существенное совпадение взглядов героя и автора, в противоположность тому противопоставлению, которое выстраивает Булгаков. Конечно, он ошибается, приписывая Ивану социализм западного толка, здесь речь должна идти о «русском социализме» самого Достоевского. Никаких существенных аргументов в пользу точки зрения Булгакова, в пользу приверженности Ивана западному социализму найти невозможно: как мы уже сказали, образ Великого инквизитора, на который указывает Булгаков, говорит совсем не об этом, да Иван и не разделяет позицию Инквизитора.
Можно сделать вывод, что через Ивана Достоевский дал наиболее точное выражение своего идеала исторического развития человечества, и хотя Иван остается человеком колеблющемся между верой и неверием, это вовсе не делает его отрицательным типом и не ставит ниже других героев Достоевского. Он безусловно является высшим типом и высшим героем писателя, в том смысле, что наиболее полно выражает его религиозное мировоззрение, хотя и вместе со всеми сопровождающими его сомнениями. Согласно Достоевскому, высшая форма веры может быть только такой, она не может не сопровождаться сомнениями и колебаниями, ведь человек остается человеком, вместе со всеми свойственными ему противоречиями, даже поднявшись до высшего доступного ему состояния.
Интерпретация образа Ивана Карамазова в речи Булгакова дает наглядный пример совершенно ложного отношения к творчеству Достоевского, к сожалению, очень характерного для мыслителей православной направленности. Произвольно выбирая одни фрагменты анализируемого произведения и не учитывая другие (часто более важные для рассматриваемой темы!), такого рода интерпретаторы приходят к выводам, только затемняющим глубокий и нетривиальный смысл произведений великого писателя и мыслителя.
Достоевский очень остро чувствовал кризис традиционного христианства и исторической церкви, и он пытался возродить истинное, первоначальное христианство, искаженное и забытое в ортодоксальной традиции. Только цензурные соображение не позволяли ему столь же резко критиковать церковь и ее догматическое учение, как это позже делал Лев Толстой. Но внимательно читая все тексты Достоевского, можно достаточно полно и адекватно понять смысл той религиозной «революции», которую он предполагал необходимой для обновления европейской культуры. На место догматического христианства церкви должно было прийти то свободное, истинное христианство, о котором раньше Достоевского заговорили немецкие мыслители, прежде всего И. Г. Фихте (см.: [9, с. 49-69]). В этом контексте можно вспомнить сопоставление Ивана Карамазова с Ницше, которое проводит Булгаков в своей статье. Его нужно признать вполне правильным, хотя невозможно согласиться с теми негативными оценками философского мировоззрения Ницше (и Ивана), которые дает Булгаков, исходя из своих прямолинейных религиозных убеждений. Сходство воззрений Ивана Карамазова и Ницще означает сходство представлений самого Достоевского с философскими представлениями Ницше. Булгаков видит в Ницше только «нигилиста» и ниспровергателя традиционных христианских ценностей, на деле же он, как и Достоевский, является великим религиозным реформатором, отвергающим ложные формы религии ради истинной, абсолютной религии, которую принес человечеству Иисус Христос (подробнее см.: [9, с. 70-107]). Булгаков совершенно не видит этой глубокой сущности идей немецкого мыслителя, и в этом он существенно проигрывает своим современникам, многие из которых достаточно точно поняли Ницше и увидели несомненную близость его главных идей к идеям Достоевского. В итоге именно к трудам этих более проницательных современников Булгакова (Д. Мережковского, Н. Бердяева, С. Франка, А. Белого и др.) нужно обращаться за адекватными интерпретациями идей Достоевского и Ницше.