Если в политическом плане Лабриола был радикальнее и последовательнее Турати, то ярлык «ортодокса», который встречается на страницах работ русских социалистов и в советских изданиях, не совсем отражает его теоретические позиции. Несмотря на его глубокие отношения с Энгельсом, Лабриола никогда не был пламенным защитником К. Каутского и «ортодоксии». Итальянский философ резко критиковал Бернштейна и ревизионистов, но, как он объяснил в 1899 г. в письме к Леониду Биссолати, одному из руководителей ИСП, «именно я -- ком пролетариате, наследнике немецкой классической философии, и можно утверждать, что теоретизация и осуществление гегемонии, проделанные Иличи, явились великим „метафизическим“ событием» (Gramsci, 1977: 882).
2Отношения Лабриолы с Итальянской социалистической партией были весьма проблематичными. Филиппо Турати, предводитель партии в идеологическом и в организационном плане, понимал социализм как последовательное развитие демократии и поддерживал такое мировоззрение до конца жизни. Лидер парламентской фракции ИСП так отметил российские события в своей речи в заседании итальянского парламента 23 марта 1917 г.: «Мы желаем, чтобы российская революция, у которой есть такой потрясающий подъем, напоминающий Великую французскую революцию, быстро свергла все преграды и победила. Восхваляя свободную Россию, мы скажем--да здравствует освобождение мира!» См. Resocontostenografico..., 1917: 13376-13378.
кризис марксизма, потому что никогда не был ни подражателем, ни толкователем Маркса» (Labriola, 2006: 68)Лабриола вел переписку и с Жоржем Сорелем, французским теоретиком и осно-вателем революционного синдикализма, особенно в 1897--99 гг. Лабриола, в отличие от Сореля, видел в историческом материализме основу политической, философской и на-учной деятельности и не соглашался с Сорелем по поводу создания новой метафизики и психологии для марксизма (Marini, 2012: 69)..
Именно оригинальность подхода Лабриолы оценили молодые социалисты за рубежом. Например, Л. Д. Троцкий в своей автобиографии так вспоминает первое чтение трудов Лабриолы во время ареста в Одессе: «Я с восторгом читал в своей камере два известных очерка старого итальянского гегелианца-марксиста Антонио Лабриолы, проникших в тюрьму на французском языке. Как немногие из латинских писателей, Лабриола овладел материалистической диалектикой если не в политике, где он был беспомощен, то в области философии истории» (Троцкий, 1991: 127). Отношение Троцкого к итальянскому философу было в принципе очень положительным, поскольку он видел в его трудах ответ на критику работ народнических интеллектуалов конца XIXв.:
Под блестящим дилетантизмом его изложения скрывалась на самом деле настоящая глубина. С теорией многочисленных факторов, населяющих Олимп истории и оттуда управляющих нашими судьбами, Лабриола расправлялся великолепно. Хотя с того времени, как я читал его опыты, прошло тридцать лет, но общий ход его мыслей крепко врезался в мою память, как и постоянный припев: «Идеи не падают с неба». Бессильными показались мне после этого русские теоретики многообразия факторов: Лавров, Михайловский, Кареев и другие. Много позже я никак не мог понять тех марксистов, на которых оказала влияние бесплодная книга немецкого профессора Штаммлера «Хозяйство и право», представляющая одну из бесчисленных попыток пропустить великий естественноисторический и исторический поток, идущий от амебы к нам и от нас дальше, через замкнутые кольца вечных категорий, представляющие на деле лишь отпечатки живого процесса в мозгу педанта (там же).
Пока молодой Бронштейн сидел в одесской тюрьме, успешная преподавательская деятельность Лабриолы привлекала студентов из Российской империи. Анжелика Балабанова, тогда берлинская студентка и член Союза русских социал-демократов за границей, решила переехать в Рим в 1900 г., потому что хотела учиться философии и марксизму у Лабриолы. Русская социалистка так вспоминает этот момент:
С самых моих первых шагов по изучению марксизма одно имя становилось мне все больше и больше знакомым. Это было имя Антонио Лабриолы [...]
Антонио Лабриола был преподавателем Римского университета. Всякий раз, когда какая-нибудь группа студентов-социалистов в любом из университетов, в которых я училась, собиралась, чтобы обсудить что-либо, можно было быть почти абсолютно уверенным в том, что услышишь ссылку на Лабриолу (Балабанова, Карпова, 2007: 20).
Социалистические настроенные студенты всей Европы приходили к Лабриоле, чтобы изучать его философский подход, который, по мнению Балабановой, был схож с идеями Плеханова. В тот момент в Италии социалистическое движение имело большой вес в политическом пространстве, а внутрипартийнная дискуссия между реформистами и радикалами была очень острой. Балабанова решила отправиться в Рим и стать ученицей философа:
Я еще ни разу не была в Италии, и мысль о том, чтобы пожить там и узнать итальянцев на личном опыте, ассоциировалась с возможностью поработать под руководством человека с такой великолепной репутацией во всем мире и обладала неодолимой притягательностью. В конце семестра, после того как я упаковала свои книги и села в экспресс Берлин - Рим, мной овладело такое нетерпение, что казалось, будто поезд движется еле-еле (там же).
Как показывают разные воспоминания, лекции Лабриолы имели огромный успех среди студентов. Тематика их была обширной: от античной философии до истории социализма. В день 300-летия сожжения на костре Джордано Бруно Антонио Лабриола прочитал лекцию во дворе главного здания Римского университета. Текст лекции чрезывы- чайно важен для понимания понятий свободы и науки, а также роли университета в мировоззрении Лабриолы. Бруно, по словам профессора, был мучеником научной свободы, а университет -- это место, где надо беречь исследовательскую свободу и первенство науки, потому что Бруно был «философским предшественником современной науки» (Labriola, 2008: 62). Университет, таким образом, -- место свободы мысли и науки. Балабанова воспоминает, что Лабриола никогда не скрывал свои идеи, но и не пропагандировал их:
Научный метод Лабриолы был творческим. Будучи социалистом, он никогда при этом не делал попыток навязать свои социалистические убеждения своим ученикам. Он вел нас по дорогам истории и лабиринтам философии через прошлое и настоящее; он раскрывал перед нами факты и давал нам возможность самим делать выводы. Он учил нас сомневаться, чтобы мы научились исследовать и вырабатывать свой собственный критический подход к теории общества, искусству и науке (Балабанова, Карпова, 2007: 21).
Такое отношение было неудивительным для Лабриолы, который уже в 1870-х был сторонником академической свободы и, как интеллектуал, всегда призывал к самым широким дискуссиями в рамках науки -- без политической пропаганды или цензуры. Балабанова цитирует, как Лабриола относился к политике как практике в стенах академии:
В одной из немногих книг, оставленных им последующим поколениям, он писал: «Преподавателя, использующего университет для проведения пропаганды социализма, следует поместить в сумасшедший дом». Мы были еще больше тронуты, когда в конце последней лекции в семестре он остановился на минуту, посмотрел на нас усталыми дружелюбными глазами и сказал: «В сорока лекциях, которые я прочитал вам в этом году, я показал вам, что общество делится на эксплуатируемых и эксплуататоров. Те из вас, которые предпочитают бороться вместе с первыми против последних, выполняют великодушную, благородную задачу. Я говорю вам это как ваш преподаватель философии и нравственности. Я закончил» (Балабанова, Карпова, 2007: 21).
В предисловии второго издания его «Discorrendo di socialismo e filo- sofia», частично переведенного на русский язык как «О социализме», в 1902 г. Лабриола цитирует строки «Я выдохся как педагог / И превращаюсь в черта снова» (Ich bin des trocknen Tons nun satt / Muss wieder recht den Teufel spielen) из «Фауста» Гете, чтобы описать полемический характер его текста. Философ использовал переписку с французским деятелем Джорджем Сорелем, чтобы уточнить его позицию в области марксизма, и предлагал в третьем очерке работы понятие «философия праксиса» как историческое развитие человечества и как «костный мозг исторического материализма» (Labriola, 2008: 3650, 3680). Марксизм в этом смысле в интерпретации Лабриолы станет не только целой независимой философской системой, но и основой «новой, тотальной цивилизации», как Грамши, внимательный читатель философа, объяснил в «Тюремных тетрадях» (Gramsci, 1977: 435). И чтение, и интерпретации Лабриолы от Антонио Грамши развивали, особенно в период после 1945 г., интерес к личности и мысли профессора философии.
ГРАМШИ ЧИТАЕТ ЛАБРИОЛУ: ГЕНЕАЛОГИЯ ИТАЛЬЯНСКОГО МАРКСИЗМА
Лабриола умер в 1904 г., и его наследие было слабо воспринято руководством Итальянской социалистической партии -- за несколькими исключениями Одно из этих исключений--Анжелика Балабанова, которая занимала различные важные должности в Итальянской социалистической партии и во Втором Интернационале..
С другой стороны, идеологическое наследие Лабриолы было крайне положительно принято Итальянской коммунистической партией (ИКП). Антонио Грамши, главный теоретик итальянского коммунистического движения, в своих «Тюремных тетрадях» пытается разобраться в ходе мысли Лабриолы; неаполитанский профессор, по мнению Грамши, был первым, кто заметил в марксизме «философию праксиса»В 1960 г. сборник статей и текстов Грамши был напечатан государственным из-дательством политической литературы в серии «Библиотечка по научному социализ-му». В предисловии указано, что «с марксистской теорией Грамши познакомился по трудам Антонио Лабриолы -- одного из талантливых пропагандистов марксизма в Италии, побудившего его заняться углубленным изучением произведений Маркса и Энгельса» (Грамши, Коррадов, 1960: 6). Как убедительно показали несколько биографов и исследо-вателей мысли Грамши (Анджело д'Орси, Гвидо Лигуори), на формирование взглядов юного социалиста большое влияние имели различные политические мыслители и филосо-фы-- например, Джордж Сорель и Анри Бергсон--а не только Лабриола (Liguori, 2015: 574). Сам Грамши не скрывал своего отношения к Бергсону, в котором видел великого критика позитивизма (Gramsci, 1975: 85-86). Вопрос влияния Бергсона на Грамши был достаточно спорным и острым. Из-за его образа «реакционного мыслителя» в СССР, например, в книге «Жизнь Грамши» (Л. Ломбардо-Радиче, Д. Карбоне, русский перевод 195З г.), когда авторы пересказывают обвинение реформистов ИСП в адрес Грамши как «последователя Бергсона», есть сноска редактора о французском философе как «злейшем враге социализма и демократии» (Ломбардо-Радиче и Карбоне, Богемский, 1953: 58).. Грамши так объясняет свою позицию: «Лабриола, утверждая, что философия практики независима от любого другого философского течения, что она самодостаточна, является единственным, кто попытался научно построить философию практики» (Gramsci, 1975: 1507-1508). Грамши уделяет большое внимание изучению мысли Лабриолы, и в хронологии «Тюремных тетрадей» заметки о личности и работах ученого сопровождают чрезвычайно важные размышления о теории философии, о науке и о роли Джорджа Сореля и Пьера-Жозефа Прудона в социализме, как в тетради №иТетрадь № 11 -- одна из тетрадей, посвященных философскими вопросам. Материалы тетради были написаны в 1932-1933 гг.; в ней широко обсуждаются различные вопросы и аспекты философии, от политики до культуры.. Например, в тетради №16 (xxii), в §9, Грамши снова отмечает, что итальянский философ независим как от «ортодоксальных» социалистов под влиянием позитивизма, так и от идеалистов (к которым относит и Бергсона):
Лабриола отличается от тех и от других своим утверждением (по правде сказать, не всегда уверенным), что философия практики является независимой и оригинальной философией, несущей в себе самой элементы дальнейшего развития, способные превратить истолкование истории во всеобщую философию. Необходимо работать именно в этом направлении, развивая позицию Антонио Лабриолы (Gramsci, 1975: 1855).
Интерес Грамши к Лабриоле связан не только с ролью философа в создании «теории праксиса» или его учением об историческом материализме, но и с влиянием профессора на русский марксизм. В § 70 генсекретарь Итальянской коммунистической партии, находясь в тюремной камере в городе Тури, критикует Плеханова за то, что «способ постановки проблемы, принятый Плехановым, типичен для позитивистского метода и отражает его ограниченные спекулятивные и историографические способности» (ibid.: 1508). Лабриолу, как и Бергсона, Грамши рассматривает как критика позитивизмаВ итальянской философии конца XIX в. огромное влияние имел позитивизим -- и это влияние имело некоторые особенности. Позитивизм был реакцией на неаполитанскую гегельянскую школу, и воздействие таких важных мыслителей, как Бернардино Вариско и Роберто Ардиго, ценилось не только в академической среде, но и в культурных кругах; как показала в своей работе о позитивизме в Италии исследовательница Мария Донцелли, Огюст Конт стал известнее Гегеля (Donzelli, 1999). в полемике с реформистскими течениями рабочего движения (борьбы, которая стала острее в 1917-1921 гг., во время внутрипартийной борьбы в ИСП)Зимой 1915 г. и еще раз в январе 1918 г. Грамши в полемике с итальянским ин-теллектуалом Акилле Лориа, с которым уже спорил Фридрих Энгельс в предисловии к третьему тому «Капитала» в 1894 г., процитировал позицию Лабриолы в отношении Лориа, которого он открыто называет лжецом. Лориа был одним из вдохновителей рефор-мистской фракции в ИСП и, таким образом, противником революционных социалистов вокруг Грамши (Gramsci, 1982: 614-615; Labriola, 2008: 540).и как теоретика «креативной силы»Понятие «креативной силы» Лабриола перенимает из работ немецкого философа, теолога и священника Якоба Фрошаммера (1821-1893), который был сторонником научной свободы и независимости науки от религии (в частности, поддерживал теорию эволюции Чарльза Дарвина), и из-за своей позиции сначала получил запрещение в служении, а потом, в 1871 г., и отлучение от Римско-католической церкви (Labriola, 2014: 4465). рабочего классаИз этой «духовной силы», по мнению Грамши, и происходит партия--новый «Го-сударь» Макиавелли ХХ века. Ленин, например, в «Тюремных тетрадах» описан как «создатель» новой реалии: «Ильич на деле двинул вперед философию как таковую тем, что двинул вперед политическое учение и практику. Поскольку строительство аппара-та гегемонии образует новые идеологические формы, обусловливает реформу сознания и методов познания, постольку оно является актом познания, философским актом. Или, говоря крочеанским языком: когда удается внедрить новую мораль, соответствующую но-вому мировоззрению, это приводит к тому, что внедряется также и данное мировоззрение; другими словами, происходит целая философская реформа» (Gramsci, 1977: 1234-1235).. Но именно такое «пророчество» Лабриолы, а также влияние позитивизма в кругах руководства итальянского и международного социалистического движений, по мнению Грамши, было причиной «невостребованности» позиций философа: