В «пережиточном» варианте контакт двух самодостаточных участников взаимодействия, оба из которых сохраняют, хотя бы частично, свой этнически специфичный комплекс способов деятельности и нормативной практики, из такого комплекса вытекающей, можно встретить даже в настоящее время. Такое иногда случается при переселениях людей из одного региона в другой, если это сельские миграции. Тогда требуется определенное время на привыкание, «притирку» мигрантов и старожилов друг к другу. Для города, где виды деятельности уже давно профессионально специализированы и где осталось мало места для их этнической специфичности, такое, конечно, не характерно. Переселенцу, в той или иной степени еще сохранившему сельские стереотипы, в этих обстоятельствах волей-неволей приходится пройти определенную ресоциализацию.
Впрочем, и в доиндустриальную эпоху известны варианты, когда постепенно оба контактирующих этнических компонента со временем формировали некий общий этнокультурный уклад, ориентированный на натуральное жизнеобеспечение, а неравенство, если оно при этом имело место, приобретало не этническое, а лишь социально-сословное различие.
Интересно и по-своему показательно, что, по материалам физических антропологов, в процессе восточно-славянской колонизации установка на мирные взаимоотношения с обитателями колонизуемых территорий входила в «стратегию выживания» восточных славян на новых местах. Такая психологическая установка действительно была присуща им и в относительно позднее время. Например, исследователь национальных отношений в царской России А. Каппелер отмечал, что среди многонационального населения Средней Волги XIX в. именно русские крестьяне были наиболее открыты для межэтнического общения (Карре1ег 1982: 495). Показателем такой установки можно считать и то, что, попадая в резко отличные от привычных природно-климатические области, русские колонисты относительно легко перенимали от автохтонов многие их способы жизнеобеспечения, также как и им передавали свои хозяйственные навыки, имевшие какие-то преимущества. Вероятно, и этим можно объяснить формирование гигантской территории многонациональной империи, для населения которой межкультурное взаимодействие и взаимовлияние проявлялось во многих формах.
С переходом к эпохе модерна изменяется прежде всего сам способ адаптации в среде. Специализированное натуральное жизнеобеспечение (причем специализированное определенным этнически специфичным образом) меняется на профессионально дробную дифференцированную систему деятельности и обмена, и уже вся эта сложная конструкция в целом становится основой жизнедеятельности всего сообщества-нации. О типологическом отличии феноменов этноса и нации друг от друга достаточно давно и весьма доходчиво высказался выдающийся испанский философ Х. Ортега-и-Гассет: «Единство нации, прежде всего, подразумевает налаживание тесной взаимосвязи между этническими и политическими группами. Но этого мало. По мере развития государства, усложнения государственных потребностей растет дифференциация социальных функций и, стало быть, соответствующих органов. Внутри единого целого возникает ряд миров, где царит своя, неповторимая атмосфера, то есть имеются свои нормы, интересы, обычаи, идеи и настроения. Это миры военных, политиков, промышленников, ученых и творцов, рабочих и т.д. Словом, процесс объединения, в результате которого образовалось единое крупное государство, уравновешивается разделением общества на классы, слои, социальные группы.
Все этнические сообщества, прежде чем войти в государство, существовали отдельно. Каждое из них было самостоятельной единицей. Наоборот, классы и социальные группы изначально представляли собой части целого. Первые, так или иначе, могут вернуться к независимости. Вторые никогда не жили и не могут жить сами по себе. Вся их суть в том, чтобы быть частями целого, элементами структуры, в которую жестко вписано их существование. Так делец нуждается в поставщиках сырья, в покупателях, в администрации, которая наводит порядок на дорогах, в военных, призванных этот порядок защищать. В свою очередь, мир военных, или «защитников» (...) нуждается в предпринимателе, крестьянине, технике.
Нация живет нормальной жизнью, когда каждая из групп понимает, что она только часть общества (Ортега-и-Гассет 1994: 47-48).
В способе адаптации, рожденном эпохой модерна, появляется очень важная особенность как для всего населения государства, так и для мигрантов. Она заключается в том, что в ряду идентичностей, свойственных индивиду, на одно из первых мест выходят идентичности профессиональная, а также сословно-классовая, значимость же этнической хотя и сохраняется, но уменьшается, во многих ситуациях уступая иным формам. Социологи давно пришли к заключению, что в обществе модерна, где индивид имеет несколько актуальных для себя идентичностей, идентификация как правило ситуативна. То есть в зависимости от конкретной ситуации на первое место выходит та идентичность, которая в данных обстоятельствах наиболее выгодна для человека. Это особенно типично для высоко урбанизированных обществ, где в основном наиболее актуальны социально-профессиональные характеристики. Что обычно создает для мигранта более комфортную ситуацию. Если же человек из иной этнической среды, чем большинство, с которым приходится контактировать, практически постоянно позиционирует себя по иным критериям, чем этническая принадлежность, то это, вероятно, становится одним из факторов его ускоренной ассимиляции в принимающем обществе. Ассимиляция такого рода не всегда означает перемену этнической идентичности. Но постепенно может вести и к ее смене на иную.
В результате мигранты получают потенциальную возможность более легкого включения в национально-государственную структуру дифференцированной деятельности и обмена, вписываясь в национальное сообщество в первую очередь как представители профессии. Понятно, что для обустройства в районах миграции профессиональная идентичность уже более значима, чем этническая принадлежность. Особенно это касается специалистов высокого профессионального уровня.
Разумеется, между возможностью и реальностью существенная разница, однако наличие возможности само по себе уже достаточно значимо. Конечно, рядовая масса мигрантов, не обладая сверхвысокой квалификацией, не может рассчитывать на благоприятное решение проблемы трудоустройства и вынуждена довольствоваться такими рабочими местами, которые в принимающем сообществе считаются непрестижными. Иногда на этой почве возникают локальные районы, своего рода гетто, где вынуждены селиться мигранты. Такие ситуации в крупных городах Европы и США хорошо описаны в литературе (Яницкий 1975). Теперь же нечто подобное можно наблюдать и в городах России. В советское время такого не наблюдалось, впрочем, во многом потому, что существовали строгие ограничения прописки в крупных городах, а потому иноэтничным мигрантам делалось исключение чаще как раз по причине их высокой профессиональной квалификации. А ситуации большого скопления переселенцев с низкой квалификацией и, соответственно, многими неудовлетворенными жизненными потребностями, всегда чреваты взрывами конфликта с коренным населением, какая сторона ни становилась бы реальным или мнимым виновником взрыва.
При всей сложности социального и этнического состава современных трудовых мигрантов в условиях России, появление значительного числа переселенцев, особенно в занятом населении мегаполисов, создает ряд проблем не только с трудоустройством, но и во многих бытовых аспектах. Все это, конечно, по-разному, но воздействует на самоидентификацию мигрантов. Справедливо высказанное рядом авторов мнение о том, что происходящие в процессе устройства мигрантов изменения идентичности важны не только для них самих, но и как составляющая часть становления гражданского общества в стране (Выхованец и др. 2014).
Не менее, если не более, важна постоянная работа социально-психологического характера и с принимающим мигрантов сообществом. Не секрет, что усиление миграционных потоков в мире, в частности, в Европе, вызвало на фоне отсутствия реального и эффективного решения на уровне правительств и муниципалитетов комплекса многочисленных проблем определенные настроения «мигрантофобии». Политическое же кредо мультикультурализма, звучавшее как красивый лозунг, не имело под собой программы или практической модели воплощения в бытовой плоскости. Во многом именно поэтому высказывалось не лишенное оснований мнение о том, что идеологически мультикультурализм есть замена расизма биологического «дифференциальным» культурным расизмом, ибо только номинально провозглашает равенство культур и их право на существование, но вообще не касается вопросов их реального взаимодействия (Балибар, Валлерстайн 2003: 27-38).
В России политика мультикультурализма хотя и не была принята как официальная доктрина, однако общие настроения мигрантофобии не только имеют иногда бытовые проявления, но временами проглядывают даже в материалах СМИ, не говоря уже об интернете. На бытовом уровне сложившееся не вполне лояльное отношение к мигрантам из зарубежных стран не так уж редко переносится и на внутренних мигрантов, для которых русский язык не является родным. Такие факты неоднократно отмечались в литературе о мигрантах. Например, выходцы с Северного Кавказа в Москве нередко воспринимаются не как соотечественники, а как граждане другого государства (Дробижева 2014; Галяпина 2015). Конечно, все подобные ситуации, особенно при контакте лиц, не привыкших к несколько отличным от собственных норм поведения, создают почву для конфликта.
Такая ситуация с взаимодействием мигрантов и принимающего сообщества на массовом уровне сохраняется и представляет собой висящий над обществом «дамоклов меч», в любой момент готовый нанести разящий удар. Однако постиндустриальная цивилизация открывает ряд принципиально новых возможностей адаптации: одно из последствий глобализации - рождение «эргатической системы», глобальный рост места и значения в жизнедеятельности общества сферы услуг, ориентированных на удовлетворение жизненных потребностей индивида с опорой на современные технические возможности. Какое это имеет значение для мигрантов? Разумеется, наиболее полное удовлетворение жизненных целей, как и сиюминутных потребностей человека, зависит от таких мест обитания, где сферы услуг наиболее развиты и, конечно, от финансовой состоятельности индивида-потребителя услуг. В современных условиях такая состоятельная часть мигрантов, как правило, легко находит «место под солнцем», даже без опоры на какие-либо стабильные социальные связи, в том числе этнического характера.
Другой гранью адаптации в наше время можно назвать изменение места стабильных идентичностей в деятельности крупных современных корпораций, на что обратили внимание некоторые исследователи. Речь идет о том, что человек, воспринимавшийся как маргинал (а многие из мигрантов волей-неволей испытывают состояние маргинальности) уже не своего рода «культурный изгой», как он воспринимался еще недавно, но, скорее, новый «культурный герой»: такой «глобальный игрок» без константных культурных «привязок» удобен для роли международного менеджера, руководителя нового типа, находясь как бы между многими культурами, но «в центре мира». Он не имеет стабильных культурно-ценностных ориентиров, и потому, вероятно, способен более гибко оперировать и манипулировать клиентами и контрагентами в корпоративных интересах (MoosmuПer 1998: 199). Вероятно, в этих наблюдениях, по-видимому, есть рациональное зерно. Не случайно в сюжетах многих современных сериалов обыгрывается сверхуспешная карьера «лишенных комплексов» провинциалов, благополучно нашедших работу в крупных столичных фирмах.
Однако же новые возможности, открываемые перед мигрантами в условиях глобализации, перекрываются пока и новыми вызовами, или обновленными старыми. Здесь имеются ввиду обстоятельства резкой смены среды жизнедеятельности для части мигрантов, не располагающих возможностями быстро вписаться в новую среду. Это нередко ведет не столько к возникновению новых групповых связей, сколько к возрождению старых идентичностей и связей в новых условиях, причем с усилением их роли и значения в сравнении с прошлым, что убедительно проиллюстрировал, например, С. Хантингтон, объясняя корни исламского фундаментализма на Ближнем Востоке в конце ХХ в. утратой прежних общинных связей в новой урбанизируемой среде (Хантингтон 2006: 144-145). Такая ситуация имеет место и среди мигрантов из Азии в странах Европы, где расчеты на успех политики мультикульту- рализма потерпели фиаско, столкнувшись с практикой.
В основе подобного психологического состояния сообществ как мигрантов, так нередко и принимающего их населения - неопределенность и нестабильность. Как справедливо отмечал известный российский социолог В.А. Ядов, анализируя состояние общества в связи с крушением советского строя, в условиях нестабильности резко возрастает потребность человека в социальных связях - солидарности, идентичности, принадлежности к группе. А нетерпимость к неопределенности есть одна из самых сильных психологических характеристик человека, способствующая его адаптации в жизни (Ядов 2010; Данилова, Ядов 2004). Самое же опасное следствие неопределенности в полиэтничной среде - это то, что она вызывает ощущение фрустрации и у мигрантов, и у коренного населения. Один из наглядных примеров этого - для многих неожиданный успех новой партии АДГ в Германии, особенно среди восточных немцев. Но это как раз хорошо объясняется «двойной» фрустрацией немцев этих областей: мало того, что они уже не первое десятилетие после воссоединения ФРГ и ГДР (а точнее фактического поглощения последней) ощущали себя гражданами второго сорта, так еще к этому добавилось более лояльное отношение власти к мигрантам, чем к ним.
Понятно, что основная причина опасности фактора фрустрации для российского общества это в первую очередь не преодоленная нестабильность его состояния. Поэтому малейшая социальная диспропорция в любой момент может быть перенесена на межэтническую почву и обернуться взрывом. Избежать этого практически невозможно, пока нестабильность будет сохраняться. А сохраняться она будет долго, ибо весь мир вступил в полосу нестабильности. Единственное, чем общество может способствовать снижению этой опасности - это создание службы, обязанной отслеживать возникновение напряженных ситуаций. Для этого необходима подготовка профессиональных этнологов, этносоциологов, этнопсихологов, социальных антропологов для работы в административных органах вплоть до муниципального уровня. Средства для их подготовки найти в любом случае легче, чем потом преодолевать последствия неконтролируемых конфликтов.