Ссылаясь на «Философию истории» Т. Линдлера, М.М. Хвостов сообщает следующее: «Изучая эволюцию общества, мы должны считаться не только с двигающими силами, но и с инерцией» [Хвостов, 2011, с. 84. Курсив автора]. Далее, по привычке проводя аналогии между социумом и миром Природы («то, что верно по отношению к природе вообще, верно и по отношению к человеческому обществу» [Хвостов, 2011, с. 83]), он уверяет нас в том, что «в действительности человеческое общество склонно пребывать в покое», и объясняет чуждость сознанию людей любых проявлений «сил» экспансионизма, которые выводят их сообщество «из состояния покоя. Сила инерции, - по его убеждению, - противодействует этим стимулам» [Хвостов, 2011, с. 83. Кур-сив автора].
На примере крестьян, никогда не спешивших «менять привычный хозяйственный уклад жизни» и предпочитавших традиционными способами решать сложные экзистенциальные проблемы, он приходит к выводу о том, что именно сила инерции повинна в пребывании низших слоев общества «в состоянии покоя» [Хвостов, 2011, с. 83, 84].
Облеченные властью высшие слои общества в еще большей степени были заинтересованы в сохранении всех существующих отношений в неизменном виде. К примеру, «останавливаться в развитии» была готова спартанская аристократия. «Спарта называлась государством равных, - разъяснял свою мысль профессор. - В других государствах Греции знать в эпоху Средневековья [он имел в виду XI-VII вв. до н. э. -М. Н., Т. П.] усилилась; в Спарте же она существует, но не развивается, так как государство в целом должно было поддерживать имущественное равенство, дабы каждый спартиат мог нести военную службу. Иначе имущественное неравенство повлекло бы за собой военное неравенство...» [Хвостов, 1924, с. 157].
Таким образом, М. М. Хвостов констатировал наличие в некоторых слоях общества резистентности к постоянным преобразованиям, указал на инерционность сознания больших общественных групп, готовых по разным причинам пренебрегать насущными нуждами, подавлять в себе потреб-ность в развитии, совершенствовании.
По логике вещей, это должно было внести коррективы в излагавшуюся им теорию исторического процесса и общественной эволюции. Непрерывного прогресса в жизни общества не существует - этот вывод подсказывали и отклонявшиеся от голой абстракции примеры с консервативным крестьянством, в силу своей косности боявшимся любых перемен, и со спартанской знатью, преисполненной заботой об общем благе сограждан.
В не меньшей степени на это указывали упоминавшиеся профессором «силы», при благоприятных обстоятельствах превращавшиеся в заслон непрерывной эволюции (или «интенсивного про-гресса»).
К сожалению, даже выведенные на поверхность факты и их объяснения не привели к углуб-лению выводов М. М. Хвостова об историческом процессе, его сложности и амбивалентности. Со всей очевидностью наблюдая относительность результатов эволюции, обращая внимание на наличие длительного застоя в истории многих народов древности, что вступало в конфликт с идеей неисчерпаемого прогресса, констатируя противоречивые сочетания постоянства (устойчивости, неизменности) с однолинейным движением вперед, М. М. Хвостов не решился усовершенствовать умозрительную точку зрения на проблему эволюции. Вопреки исторической конкретике, он сохранял верность социологическим доктринам О. Конта, Дж. С. Милля и Г. Спенсера и, в отличие от многих своих современников, не делал попыток «подработать» учения классиков позитивизма о развитии.
Авторитет этих великих европейских мыслителей довлел над сознанием М.М. Хвостова. Нет сомнений в том, что он в своих исследованиях отталкивался от идей «социальной статики» и «социальной динамики» О. Конта и
Дж. С. Милля, но, как и его великие предшественники, не смог до конца выяснить связь «закона прогресса», или, по их уточнению, социальной динамики с социальной статикой.
То же самое наблюдается и при взаимоотношениях М.М. Хвостова с наследием Г. Спенсера. Он горячо поддерживал саму идею социальной эволюции - центральное понятие спенсеровской философии, не сомневался в реальности процесса исторической эволюции, подчеркивал ее неустранимый поступательный характер, проявлявшийся в постепенном усложнении социальной структуры, дифференциации социальных функций всех народов древности. Однако он не попытался внести что-то новое ни в теорию эволюции, ни в формализацию понятий, передающих идею развития.
Эту ситуацию можно объяснить, главным образом, тем, что «понятие развития» - центральное в науке второй половины XIX - начала ХХ в., по утверждению Э. Бернгейма, «имело различные значения и в наше время весьма спорно».
Действительно, немногие «смельчаки» решались погрузиться в смысловые детали понятий «эволюция» и «прогресс» и, невзирая на мнения авторитетов, трактовать их по-своему. На исходе XIX столетия Н.И. Кареев - единственный из всеобщих историков ученый России, профессионально занимавшийся историософскими проблемами, заявлял об отождествлении «многими со-циологами... обоих терминов» [Кареев, 1897, с. 200].
Отстаивая ценность идеи прогресса и считая ее главным руководящим принципом всемирно-исторического подхода к изучению всеобщей истории [Нечухрин, 2003, с. 50, 51], он сделал по-пытку дать первое в России научное обоснование теории прогресса, которое и для нас имеет несомненный интерес.
Констатируя абсолютную неразработанность в науке «вопроса о сущности исторического движения» [Кареев, 1897, с. 170], Н. И. Кареев, как и М.М. Хвостов, берет за отправную точку своих рассуждений представления О. Конта о «социальной статике» и «социальной динамике» [Кареев, 1897, с. 189-192], но заметно их корректирует при помощи сравнительного анализа понятий «исторический процесс», «историческая эволюция», «прогресс» и соотношения их значения, сфокусированного на идее развития, с понятиями, противоположными по смыслу: «застой», «кризис», «регресс».
О также подвергает ревизии и механистически понятую Г. Спенсером сущность эволюции и не расценивает ее как всеобщее прямолинейное движение [Кареев, 1897, с. 194, 195].
Содержание исторического процесса, по Карееву, составляет поступательная «эволюция культуры и социальных форм, осуществляемая только посредством человеческой деятельности» [Кареев, 1897, с. 161]. Под эволюцией следует понимать вообще «развитие форм», в то время как прогресс представляет собой выражение принципа, сущности, идеи, оценки. «Эволюция есть факт объективного наблюдения», прогресс - «факт для субъективной оценки. Социальная эволюция есть процесс интеграции и дифференциации форм; социальный прогресс есть процесс воплощения в этих формах высших принципов» [Кареев, 1897, с. 195].
По мнению Н. И. Кареева, не всякую эволюцию можно считать прогрессивной, так как про-гресс, в отличие от эволюции, всегда ассоциируется с «благом», общечеловеческими ценностями [Кареев, 1897, с. 198]. Развитие нам тоже хотелось бы отождествлять с совершенствованием, улучшением, возвышением [Кареев, 1897, с. 165, 167], но в истории встречаются такие «"развития”, которые тормозят или останавливают прогрессивный процесс истории», вступают в разлад с «тенденцией прогресса умственного, нравственного и социального», как, например, эволюция средневекового католицизма [Кареев, 1897, с. 201]. Кроме того, полагал мыслитель, «понятие эволюции равносильно понятиям постепенности и последовательности и в этом смысле противополагается внезапным переворотам, прерывающим. естественный ход вещей» и открывающим простор либо прогрессивным явлениям (состояниям), либо, напротив, регрессивным последствиям. Хотя прогресс, как правило, осуществляется скачкообразно, через «внезапные перевороты» - «кризисы» [Кареев, 1897, с. 197], науке приходилось сталкиваться и с ситуациями постепенного накопления в обществе прогрессивных изменений [Кареев, 1897, с. 201].
Вместе с тем у эволюции и прогресса есть немало общего, утверждал Н.И. Кареев. Подобно эволюции, которая распадается на пять эволюционирующих «элементов культуры» (эволюция миросозерцания, эволюция этики, эволюция политической организации, эволюция правовой ре-гуляции, эволюция экономической кооперации [Кареев, 1897, с. 197, 198]), «общее понятие про-гресса» также можно «разложить на пять понятий частных» (прогресс умственный, прогресс нрав-ственный, прогресс политический, прогресс юридический, прогресс экономический [Кареев, 1897, с. 259]).
Кроме того, эволюция и прогресс подчиняются одним и тем же механизмам взаимозависимости. «В вечном взаимодействии», по мнению Н. И. Кареева, находились «процессы эволюции духовной культуры и социальной организации... Социальные формы сильны их признанием со стороны идей, господствующих в обществе, и сами суть условия для возникновения и развития идей в обществе» [Кареев, 1897, с. 199]. Тот же закон «взаимного соответствия» можно наблюдать и в отношении прогресса: «Раз нам дано общество, у членов которого. существуют духовные интересы, нравственные убеждения, стремление к свободе, желание равенства, некоторая солидарность. то эти зародыши будут непременно развиваться при благоприятных, конечно, условиях и притом либо разом все, либо некоторые, либо с одинаковой быстротой, либо одни быстрее, другие медленнее. В прогрессивном движении человечества все так тесно связано одно с другим, что если прогресс социальный немыслим без прогресса умственного и нравственного, то и последний немыслим без первого» [Кареев, 1897, с. 192, 224, 239, 240].
Наконец, в исторической эволюции и процессе прогрессивного развития велика роль «отклонений. от естественной последовательности развития... элементов культуры» [Кареев, 1897, с. 191]. «Планомерную эволюция», с точки зрения Н. И. Кареева, нарушают «постоянные кризисы», которые поражают либо один, либо несколько «элементарных процессов» развития общества. В результате «движение надорганической среды» превращается в ломаную «неправильную линию» [Кареев, 1897, с. 195-197].
История прогресса - движение к достижению общечеловеческих идеалов - тоже чревата чередованием «кризисов» и плавных постепенных изменений, которые детерминированы состоянием духовной культуры и социального строя общества [Кареев, 1897, с. 197, 247, 248].
Из всех приведенных Н. И. Кареевым аргументов (весьма спорных, на взгляд современников [Нечухрин, 2003, с. 52]) о сходстве и различии эволюции и прогресса, становилось ясным только одно: представление о прогрессе - это представление оценочного характера, а значит, оно субъ-ективно, трудно согласуемо с идеалом доказательной науки, максимально точным, объективным, верифицируемым знанием, от которого сторонники «критического позитивизма» и не думали отказываться.
Эту же мысль выражал и М.М. Хвостов, когда в 1909 г. заключил: «Понятие прогресса вовсе не входит в область истории как эмпирической науки, а является всецело достоянием философии истории, как и всякая оценка прошлого с точки зрения наших субъективных идеалов» [Хвостов, 1909, с. 824].
Видимо поэтому он и не проявил интереса к данному исследованию Н. И. Кареева; во всяком случае, он никогда не упоминал этот труд и не ссылался на него в своих сочинениях. Говоря о «достоянии философии истории», М.М. Хвостов имел в виду наследие авторов классических моделей теории прогресса, к примеру, Г. В. Ф. Гегеля и К. Маркса. На пороге ХХ в., когда зародились сомнения в выведенных аподиктическим путем гло-бальных схемах развития человечества, оторванные от эмпирии умозаключения начали смело подвергаться критике со стороны обществоведов «всех мастей». Крах теорий прогресса был уско-рен и распространением неокантианства.
Заключение
Отказавшись от поиска универсальных законов развития общества, тождественных естественнонаучным законам, ученые и М. М. Хвостов, в том числе, должны были подвергнуть решительной ревизии весь философский арсенал позитивизма, включая и теорию прогресса, в позитивистской познавательной парадигме тесно увязанную с понятием «исторические закономерности» [Теория и методологии., 2014, с. 182, 390, 476].
Руководствуясь новыми идеями и целями, ученые начинают предпочитать рассуждать не о прогрессе, а об эволюции с общей прогрессивной направленностью. Понятия «прогрессивные взгляды», «прогрессивные идеалы», тем не менее, в кругах либеральной интеллигенции оставались общеупотребительными, но скорее сигнализировали о политических симпатиях ученого, нежели о привязанности к неактуальным в новой интеллектуальной среде отжившим свой срок понятиям [Нечухрин, 2003, с. 22-24].
Свою востребованность сохраняли также и выражения «прогресс в науке», «прогресс в тех-нике», «прогресс в хозяйстве» (или отдельной его сфере), прогресс в той или иной отрасли культу-ры: с ними продолжали связывать восхищение видимыми успехами (в сравнении с предыдущим состоянием), преклонение перед интеллектом и результатами блестящей работы светочей науки.
М.М. Хвостов с опозданием от своих коллег приблизительно на десятилетие начал отказываться от использования термина «прогресс». Он делал это осознанно, меняя свои эпистемологические привычки под влиянием новых убеждений, овладевавших его мировоззрением. Одно из них было связано с признанием концепции Э. Мейера о циклическом развитии народов Древнего мира. Основанная на экономических детерминантах исторического процесса, она являлась отчетливым маркером наметившегося разрыва со всемирно - историческими теориями развития человечества. Но, как показала практика, новые доктрины овладевали сознанием М. М. Хвостова не сразу. Поначалу им приходилось пробивать брешь в прочном фундаменте философии позитивизма.