В свою очередь, гусар Рокка считал, что «Испания по крайней мере на сотню лет отстала от других наций на континенте. Удаленное и почти что островное положение страны, суровость ее религиозных учреждений помешали испанцам поучаствовать в дискуссиях и полемике, которые волновали просвещенную Европу в течение XVI в. Они едва ли задумывались по поводу философских теорий XVIII в., которые были одной из причин революции во Франции. Хотя испанцы слишком предавались лени, а. беспорядок и коррупция являлись неизбежным следствием длительного периода господства деспотизма, их национальный характер не был запятнан. Фердинанд Католик, Карл V и Филипп II, в самом деле, уничтожили испанскую своду; но слабость правительств при их преемниках всегда оставляла народу, невзирая на деспотизм государя, фактическую свободу, которая часто доходила даже до неповиновения.» [4, р. 284]. «гордый и свободный народ», - замечает, говоря об испанцах, Марбо [6, с. 249].
В своих мемуарах участники Испанской кампании, разумеется, не обошли вниманием и вопрос о том, почему испанцы вступили в войну с французами. По мнению графа Филиппа де Сегюра, главной причиной этого было вмешательство французов во внутрииспанские дела, в частности в конфликт между инфантом Фердинандом и его отцом, королем Карлом IV. Наполеон, как известно, воспользовался семейной ссорой своих «самых покорных префектов» (по выражению Ж. Фуше) - испанских Бурбонов, устроив фарс двойного отречения правящей династии в Байонне. «Последовательный отъезд (испанских принцев). усилил всеобщее раздражение. Отношение этих людей (испанцев), которое всегда было суровым, стало мрачным; их терпение в отношении французов сохранялось лишь из-за удивления покорностью принцев, из-за привычки повиноваться и из-за неуверенности относительно происходящего. Но, когда все сомнения были развеяны, когда Мюрат, захватив дворец последнего из Бурбонов, возглавил правительство, всеобщий гнев ждал лишь сигнала, а так как хунта в Мадриде не осмелилась его подать, население столицы взяло это на себя. Таково было восстание 2 мая (1808. - А. Е., О. К.). Это случилось в связи с отъездом инфантов дона Антонио и дона Франсиско из столицы». Мятеж в Мадриде стоил жизни 500 французам и 160 инсургентам. Маршал Мюрат, подавивший это выступление мадридцев, предал казни 35 «наиболее виновных». Однако, заметил Сегюр, «месть (французов) содействовала усилению ненависти (испанцев) на том основании, что эти бедолаги были расстреляны без соблюдения христианских обрядов перед смертью» [7, р. 369-370].
«Сражение 2 мая и похищение (испанской) королевской семьи ожесточили испанцев. Все население восстало против правления короля Жозефа», - вторит Сегюру в своих «Мемуарах» Марбо. «Как один человек, - замечает он, - поднялась Испания против французской армии» [6, с. 257].
«Испанцы, - констатирует гусар Рокка, - противопоставили нам сопротивление тем более упорное, что они были уверены, что целью французского правительства было превращение полуострова во второстепенное государство, окончательно подчиненное господству Франции» [4, р. 6].
Описывая события войны в Испании, ее французские участники немало места уделили фактору религиозного фанатизма местных жителей. Гусар Рокка, например, писал о «власти, которую даже в наши дни сохраняют священнослужители в отдельных католических странах; и особенно в Испании», - подчеркнул он [Ibid., р. 4].
«Испанские священники, - отметил он в другом месте, - ненавидели французов из патриотических соображений и в силу личного интереса, ибо они хорошо знали о намерении (французов) упразднить их привилегии и лишить их богатств и светской власти. Их мнение оказало влияние на большую часть нации. Каждый испанец рассматривал общественное дело как свой личный повод к вражде, и вскоре у нас появилось столь же много врагов, с которыми предстояло сражаться, сколько насчитывалось жителей на испанском полуострове» [Ibid., р. 9]. В своих мемуарах об Испанской войне гусар Рокка приводит довольно показательный эпизод. Будучи буквально осажден в доме одной из испанских деревушек, полной местных жителей, он решил удержать с собой рядом попавшего ему под руку священника, «которого, - пишет Рокка, - я мог использовать... в качестве щита в случае необходимости.». Затея удалась. «Викарий. вышел на балкон, громко крикнув жителям, что их главный священник неизбежно погибнет, если они немедленно не разойдутся. Услышав эти слова, женщины издали пронзительный вопль и толпа. мгновенно отступила, столь велико было благоговение, которое испанцы питали к своим священнослужителям» [Ibid., р. 167]. Примерно так же и почти в тех же выражениях, что и Рокка, о влиянии, которым обладало духовенство в Испании, писал и Октав Левассер: «Испанский народ, воспитанный в подчинении священникам, выказывал высшему духовенству самое большое почтение. .Все это духовенство составляло церковную аристократию, которая, как и положено, относилась пренебрежительно к церковным низам. Последние состояли из трехсот тысяч монахов, живших среди черни, которую они кормили и вели в бой. Большое количество монастырей, некоторые из которых использовались как укрепления в боях против нас, занимали все пространство городов и внешне придавали им огромную протяженность. Если убрать сто монастырей Саламанки, Толосы и тридцать других населенных пунктов, все эти большие города превратятся лишь в маленькие поселения» [5, с. 154].
Рассказывая об осаде Сарагоссы, на которую французы обрушили около 11 тысяч бомб, Марбо в своих мемуарах подчеркнул, что «религиозный фанатизм и священная любовь к родине придавали защитникам города мужество» [6, с. 284].
О том, каким огромным и непререкаемым авторитетом обладало духовенство в Испании, очень живописно поведал в своих мемуарах граф Филипп де Сегюр. Однажды неподалеку от местечка Аранда он угодил в западню. Там его окружила толпа испанцев, угрожавшая ему кинжалами и требовавшая его смерти. «Я, - вспоминал мемуарист, - пытался обнаружить самое слабое место в этом окружении... как вдруг... старый священник бросился ко мне. Он простер надо мной руки, прикрыв меня своим телом, и несколькими словами утишил это буйство. В мгновение ока кинжалы исчезли, ...круг убийц разомкнулся и мне было позволено продолжить свой путь» [7, р. 373]. Впрочем, такое чудесное спасение было скорее исключением из правил.
«Наша французская армия, - пишет Сегюр далее, - на самом деле слишком хорошо почувствовала на себе зверство монашеского гнева, ...ненависть и мстительность, которой были полны сердца оскорбленных испанцев» [Ibid., р. 375]. «Используя небеса как средство поднять против нас землю, они (испанские священники. - А. Е., О. К.) воспламеняли эти суеверные умы ложными чудесами: они заявили, что удар молнии погасил огонь, который горел перед иконой Богоматери... что видели, как рыдали образы святых. С этого времени и повсеместно самыми счастливыми из наших больных, наших отставших, наших старых офицеров, застигнутых врасплох и захваченных испанцами, были те, кого зарезали на месте...» [Ibid., р. 375, 376].
Вторжение в Испанию породило совершенно новый и неведомый доселе солдатам «Великой армии» тип войны, которую сами жители полуострова назвали герильей, или партизанской войной.
В мемуарах французских участников походов 1808-1814 гг. этот заслуживающий внимания факт получил довольно полное отражение. Испанские герильясы, «по определению Сегюра, "свирепые инсургенты", будучи не в состоянии удержать позиции в открытой местности, не испытывая стыда... разбегаются, укрываясь в своих горах...». Но, как отмечает мемуарист, при этом «они не теряют присутствия духа и... уходят в горы, ...чтобы превратить войну в беспрестанные стычки на вражеских флангах, состоящие из ловушек, засад и убийств... Случается, что после поражения многие из них (испанцев), спасаясь тысячами кружных путей, проходят огромные расстояния, чтобы встать под свои знамена; именно поэтому их армии, хоть и постоянно рассеиваемые, так же постоянно возникают на новых полях сражений и почти в той же численности» [Ibid., p. 377].
Поручик Вилльаржан в своих воспоминаниях рассказывает, как, находясь в провинции Леон близ городка Торо в января 1810 г., по поручению генерала, командовавшего тамошним гарнизоном, был отправлен «охоться за герильясами». Эта «охота», однако, пишет Вилльаржан, оказалась малорезультативной, ибо «... они (испанские инсургенты. - А. Е., О. К.) были слишком прыткими и также очень хорошо знали местность. Не было и речи о сражении по всем правилам, но из-за живых изгородей и оград то там, то здесь на нас вдруг обрушивался град пуль, и единственное наше удовольствие состояло в том, чтобы увидеть дюжину бегущих во всю прыть (герильясов) в том направлении, куда было бы безумием за ними последовать. Я потерял четырех человек в этих засадах» [8, р. 35].
В мемуарах гусара Рокка тактика, применяемая жителями полуострова против интервентов-французов, описывается следующим образом: «В этих гористых провинциях на севере полуострова французы, хотя и всегда победоносные, когда испанцы и португальцы вступали с ними в открытое сражение, тем не менее подвергались нападениям целых полчищ вооруженных горцев, которые никогда не сражались в сомкнутом строю, бок о бок друг с другом, отступая от позиции к позиции, от скалы к скале, до самой вершины, не прекращая стрелять даже во время своего бегства. Подчас требовался целый батальон, чтобы передать приказ другому батальону, находившемуся в отдалении. Раненые, больные или отставшие солдаты, оказавшиеся позади французских колонн, были немедленно убиты. Каждая победа вызывала лишь новый конфликт. Победы становились бесполезными... Силы французских армий истощались из-за отсутствия отдыха, постоянной усталости, ночных дозоров и тревог» [4, р. 108].
Описывая «манеру горцев сражаться», Рокка отмечает: «При приближении наших колонн они отступали от скалы к скале, от позиции к позиции, не прекращая вести огонь или хотя бы на мгновение перестать тревожить нас; во время своего бегства они истребляли целые колонны, не давая нам возможности им отомстить. Эта манера сражаться дала ей название "горных мух", напоминая способ, которым эти упрямые насекомые изводят живых существ, не давая им ни минуты покоя» [Ibid., р. 108].
Примечательной чертой герильи было практически поголовное участие в ней жителей полуострова, вне зависимости от их пола и возраста. Испания - «страна, - мрачно констатировал Жан-Батист Баррес, - где каждое дерево, каждый куст или камень могут скрывать врага». В мемуарах капитана Куанье упоминается испанский мальчишка 11-12 лет, нарочно заманивавший французских солдат в засаду, а притаившиеся в ней капуцины отрезали им головы [9, р. 128]. «Местное население, - вспоминал Октав Левассер, - косо смотрело на нас, каждый испанец вынашивал план мести. Они не сомневались в наших будущих неудачах». «Арабы, - говорили они, - оставались у нас шестьсот лет, и то мы их выгнали. Мы выгоним вас так же, как и их, и все вы погибните так же, как они» [5, с. 129]. «Успех вторжения, - рассуждал мемуарист, - зависит от морального духа народа. Если нация объединяется вместе со своим правительством в борьбе против врага, она непобедима. Ибо армия - ничто по сравнению с целым народом, когда каждый житель считает необходимым принести смерть врагу ради блага родины. Таково было чувство, воодушевляющее нацию, с которой мы сражались» [Ibid., c. 149]. «Французы были обречены с армией в 400 000 человек, - пишет по этому поводу гусар Рокка, - сражаться против 12-миллионного населения, одушевленного ненавистью, отчаянием и жаждой мести» [4, р. 78]. «Из 50 или 60 крестьян разного возраста, которых я допрашивал во многих местах, - вспоминал он, - не нашлось ни одного, который не попытался бы обмануть нас, говоря, что не видел ни одного их партизана...» [Ibid., р. 141].
В другом месте мемуаров лихого гусара находим примечательную картину отступления его части по равнине, которую сопровождали враждебно настроенные испанцы. «Но они, - замечает Рокка, - сразу же уходили, как только мы приближались и занимали вершины холмов, не вступая в бой. Крестьяне из деревень, расположенных близ дороги, стреляли в нас время от времени и со всех направлений; женщины взбирались на скалы... и ликовали по поводу нашего отступления. Они пели патриотические песни, в которых желали гибели всем французам, Великому герцогу Бергскому и Наполеону. Припевом песни всегда служил петушиный крик, который они считали символом Франции» [Ibid., р. 189].
Особенностью партизанской войны в Испании являлась широко применяемая местными жителями тактика выжженной земли, заставлявшая оккупантов тратить огромные силы для того, чтобы раздобыть продовольствие себе и фураж лошадям. «...Безлюдье и опустошение, которые победоносные армии оставляют позади себя, казалось, предшествовали нам везде, куда бы мы ни являлись», - пишет об этом гусар Рокка. «Мы часто меняли нашу дислокацию, - замечает он, - из-за сложности раздобыть фураж и продовольствие. Жители полностью оставляли территории, оккупрованные армией. Перед тем, как уйти, они часто замуровывали в стены то, что не могли унести с собой... Мы привыкли неделями обходиться без хлеба и не имели возможности раздобыть хоть какой-нибудь корм для наших лошадей» [Ibid., p. 23, 86].
Разумеется, самой известной характеристикой Испанской войны была ее беспримерная жестокость. «...Эти кровожадные банды, - не без ужаса записал в своем дневнике Жан-Батист Баррес 1 августа 1811 г., не брали пленных» [9, р. 148]. По свидетельству Сегюра, попавших в их руки французов герильясы «бросали в котел с кипящей водой, ...некоторых даже распиливали... или же сжигали на медленном огне. Среди тысяч жертв таких зверств наши солдаты обнаружили одного из самых замечательных и гуманных генералов, которого они нашли все еще живым, привязанным за шею к придорожному дереву, причем руки и ноги его были отпилены этими чудовищами» [7, р. 376].
Марбо в своих мемуарах приводит другой, не менее ужасный пример подобного рода свирепости герильясов. В конце ноября 1808 г. неподалеку от Тересоны он с отрядом кавалеристов обнаружил «тела двух недавно убитых французских пехотинцев. Их полностью обобрали, оставив лишь кивера... На некотором расстоянии от этого места мы заметили - страшно даже сказать!... - молодого офицера 10-го конно-егерского полка, в униформе, пригвожденного за руки и за ноги к двери сарая! Несчастный был прибит вниз головой, и под ним был разожжен небольшой костер!... К счастью для него, его мучения уже закончились, он был мертв!...» [6, с. 268].