А. Стинчкомбом предложил теоретическую модель, согласно которой величина военных ресурсов, которые могут быть направлены в какую-либо точку пространства, зависит, во-первых, от величины ресурсов, контролируемых предполагаемым правительством, во-вторых, от возможности их перемещения в данную точку [5; 20]. Тем самым, военная мощь (важнейший компонент могущества исторических империй) находится в зависимости от возможности ее перемещать на значительные расстояния.
Империя направляет свои ресурсы на поддержание своего присутствия на дальних и угрожаемых границах, подавление сепаратистских движений на периферии. В самом имперском центре нарастают противоречия по распределению ресурсов, недостаток которых в связи с оттоком на периферию становится все более ощутим. Внутренние раздоры и конфликты становятся прологом и причиной военных поражений от внешних врагов, приводящих к краху систему обороны имперских рубежей и коллапсу имперской системы. Исследования в рамках геополитического подхода фиксируют, что экстенсивный путь распространения имперского могущества влечет за собой недостаток ресурсов по поддержанию имперской системы, достигшей к этому времени своих максимальных пределов.
Другими словами, имперская экспансия осуществляется быстрее, чем удается изымать ресурсы на обеспечение установления и поддержания империи. Наступает кризис имперской системы, содержание которого состоит в несоответствии ее размеров тем ресурсам, которые возможно сосредоточить в необходимом объеме и в необходимое время. Такой кризис, получивший название «имперское перенапряжение», обозначает предел имперской экспансии, за ним следует падение империи с распадом на несколько мелких политических образований. Зачастую империи удается преодолеть кризис экспансии, но напряжение по поддержанию имперской инфраструктуры на периферии приведет к новым кризисам, и вскоре империю постигнет крах.
Имперскую государственность традиционно рассматривают в тесной взаимосвязи с пространством. Такие свойства имперскости, как экспансионизм и значительная территориальная протяженность дают основания для характеристики империи в качестве геополитического актора. Действительно, в эпоху модернизации пространственные масштабы имперских систем достигли ранее небывалых масштабов. Как уже отмечалось, в начале XX в. большая часть территорий и народов оказалась подчинена империям или находилась в той или иной зависимости от них. Казалось бы геополитическое соперничество между государствами-империями выходит на первый план в их политике. В эту эпоху можно наблюдать колониальную «Гонку за Африку», «Большую игру» в Средней Азии, новый этап военного, военно-технического и военно-морского соперничества между империями и другие проявления роста международной напряженности. Тем не менее, эти проявления империализма в эпоху модернизации не только вынуждают ставить вопрос о соотношении с понятием «империя» таких категорий политической науки, геополитики и теории международных отношений как: «великая держава», «гегемония», «центр силы», но и, что представляется, даже более значимо, ставить вопрос о специфике имперской власти эпохи модерна. Империи-государства представляли собой различные политические конструкты, оставаясь в целом унитарными государствами, они формировались вокруг метрополии (в Европе образующей национальное государство), в большей или меньшей степени следуя стратегии централизации при установлении своей монопольности в политической сфере.
Политические аспекты развития и существования государственно-имперских систем имеют определяющее значение для понимания и места империи среди других типов государственности, поскольку политика как сфера власти приобрела в них преобладающее (если не абсолютное значение), что нашло выражение в решении вопросов, связанных со стратегией имперского развития и в способах ее реализации. Завоевание, установление и удержание власти на все новых пространствах стало императивом для империи. При этом каждая из империй столкнулась с серьезными проблемами удержания в подчинении своего гетерогенного пространства, выработки принципов общеимперской легитимности в условиях политической дифференциации в отношении периферий.
Расширение геополитического пространства не выступает самоцелью территориального роста государства-империи. Потребности обеспечения безопасности (военной, экономической и т. п.) и концентрации ресурсов власти, возникающие в рамках имперского политического строя, диктуют необходимость территориального роста, не обязательно заключающегося в прямом и непосредственном включении той или иной территории в пространственное тело империи. Не случайно при исследовании генезиса государств-империй было обращено внимание на различные формы политической зависимости, устанавливаемые между центром и периферией. От доминионов, подразумевающих широкую автономию, до правления вице-короля, наместника, генерал-губернатора, означающих прямой диктат центра. Тем самым формируется особая иерархия периферий по степени их политической приближенности к центру, который выступает в качестве сосредоточения власти и обеспечивает свою легитимность концентрацией ее ресурсов.
Говоря об имперском политическом строе, германский исследователь К. Шмитт обращал внимание на то, что современный империализм изобретает все новые формы господства, получающие распространение вместе с развитием демократии в метрополии. «Колонии, протектораты, мандаты, договоры о вмешательстве и подобного же рода формы зависимости позволяют демократии сегодня осуществлять господство над гетерогенным населением, не превращая его в граждан государства, делать их зависимыми от демократического государства, и в то же время держать от этого государства на расстоянии» [13, с. 11-12]. Все это позволяет говорить о формировании сферы влияния, имеющей под собой политические, экономические, военные и правовые основания, без которой не обходится государство-империя эпохи модерна.
При этом периферия выступает в двойной роли. С одной стороны, с позиции конституционного (государственного) национального права периферия не является частью метрополии. С другой стороны, с точки зрения международного права колонии- периферии, выступают как составляющая имперского государственного политико-территориального комплекса, в отношении которого действуют единые правила обеспечения безопасности от внешних посягательств и поддержания стабильности политического порядка. Представляется необходимым различать «гегемонию» и «империю». Так, Дж. Най и Р. Кеохейн пишут о том, что гегемония - ситуация при которой одно государство обладает достаточной силой и желанием для поддержания обязательных правил в межгосударственных отношениях [17]. Дж. Най применительно к современному мировому лидерству США, уточняет, что «гегемон не нуждается в формальной империи», и термин «первенство» (primacy) является более точным для описания положения США в мире [19].
Следует обратить внимание на то, что согласно приведенной позиции говорится о «первенстве» США, а не об их «гегемонии». Тем самым автор стремится завуалировать гегемонистскую составляющую политики США, так же как концепция «мягкой силы» смещает акценты в ее восприятии другими участниками мировой политики.
Тем не менее, необходимо учитывать, что гегемонистская политика связана не только с сохранением существующих принципов, норм и стандартов отношений, но и с установлением новых, соответствующих интересам гегемона. При этом добровольное согласие на арбитраж первенствующего субъекта отношений сменяется вынужденным подчинением сильнейшему актору. Действительно, необходимым для гегемона в связи с этим является обращение к «силе» и «ресурсам» -- важнейшим составляющим гегемонистской политики.
Политика гегемонии становится политикой империи в той ситуации, когда гегемон берет под свой контроль правила распределения ресурсов политической власти, что позволяет перейти к политике диктата правил игры, что означает по сути монопольность на политическую власть и ее концентрацию в одних руках.
Государственное строительство и развитие европейских национально-институциональных империй проходило в соответствие с интересами формирующихся наций метрополии. В этой связи при рассмотрении геополитической субъектности империй следует говорить о государственных интересах. С учетом этой оговорки, такие формы территориально-политической организации как империи-государства эпохи модерна выступают, как региональные центры силы, а с учетом территориального разброса их колониальных владений представляется возможным говорить об их трансрегиональности в качестве центров силы. Империям были свойственны и гегемонистские устремления, которые не могли быть в полной мере реализованы в условиях многополярности, существовавшей до начала второй половины XX в. Следует учитывать, что теоретически центр силы может быть представлен и другим типом государственности, но эпоха модерна отличается доминированием имперского типа государственности, в связи с чем оказывать определяющее влияние в региональном масштабе становились способны за редким исключением только государства-империи (примером такого исключения может служить политика США, реализуемая в соответствие с доктриной Монро).
Таким образом, в геополитическом аспекте империя-государство находится в тесной связи с устремлениями, направленными на доминирование не только по отношению к подчиненной периферии, но и другим менее значимым и мощным участникам международной политики. Более того, способность империи выступать в качестве центра силы может рассматриваться в качестве одного из ее свойств, что обусловливается также и тем обстоятельством, что зачастую внешнеполитические и военные поражения империи оказывали дестабилизирующее воздействие на всю имперскую систему.
Подводя итоги рассмотрению империи с позиций геополитических воззрений, следует отметить, что в данной трактовке империя не наделяется характерными чертами, присущими исключительно данному типу государства. Так, относительными пространственными масштабами могут обладать не имперские, вполне гомогенные государства. Экспансионистская политика может рассматриваться как характерная черта не только империи, но практически любого молодого государства, стремящегося к расширению своей территории. Геополитические и геостратегические цели, формирование сферы влияния из зависимых и союзных государств сближает империю с гегемонией, но не делает их равнозначными. Тем не менее, геополитическая трактовка империи позволяет указывать на ее специфику, но не в качестве государства, а как особого типа политики, направленной на установление господства, содержанием которого выступает концентрация политических ресурсов и исключительное положение государства, образующего имперский центр.
Геополитический анализ подчеркивает центральное положение имперской метрополии в координатах отношений центр-периферия, с одной стороны, выступающей в качестве источника политических установок и правил, с другой стороны, сосредоточения политических ресурсов и монопольного политического положения, обеспечиваемого в том числе превосходством в геополитическом позиционировании за счет долгосрочного стратегического планирования и политики.
Политическая сущность империи, связанная с распространением своего доминирования, определяет стремление государств-империй к положению гегемона. При этом гегемонистские устремления сами по себе не делают государство империей. Несмотря на то, что США получили возможность трансформировать свое политическое, военное и экономическое лидерство в гегемонию, представляется возможным говорить лишь об отдельных чертах имперскости в политике этого государства.
Во-первых, гегемонистские устремления остались нереализованными, США не удалось добиться признания в качестве гегемона.
Во-вторых, на пути к гегемонии Америка оказалась непоследовательной и безответственной, а пренебрежение геополитикой делает даже ее успехи эфемерными. Тем не менее, обращает на себя внимание то, что сила (военная, политическая, а также «мягкая сила») по-прежнему востребована этим государством.
В отношении России проведенный анализ показывает, что к ее политике в отношении государств бывших имперских окраин такая характеристика, как «имперская» не применима. Отсутствуют факты, позволяющие аргументировано утверждать экспансионистские устремления России. Воссоединение Крыма с Россией является исключительным случаем, обусловленным необходимостью предотвратить репрессии в отношении населения полуострова, национальными интересами и соображениями национальной безопасности. Нет оснований характеризовать Россию и в качестве гегемона постсоветского пространства. Россия не только остается в своих исторических границах, но и выстраивает равноправные союзнические отношения с государствами, ранее составляющими ее имперскую периферию.
Также следует сказать о том, что в условиях нарастающей геополитической конкуренции, представляется необходимым обращение к опыту геополитики, который обеспечил бы политическое, экономическое и военное преобладание России.
Библиографический список
1. Брубанк, Дж., Купер, Ф. Траектория империи // Мифы и заблуждения в изучении империи и национализма. М.: Новое издательство, 2010. С. 325?361.
2. Дугин, А. Г. Основы геополитики. М.: АРКТОГЕЯ ЦЕНТР, 2000. 928 с.
3. Коллинз, Р. Макроистория: Очерки социологии большой длительности. М.: УРСС: ЛЕНАНД, 2015. 504 с.
4. Маккиндер, X. Дж. Географическая ось истории // Полис. 1995. № 4. С. 162?169.
5. Стинчкомб, А. Геополитические понятия и военная уязвимость // Война и геополитика: Время мира: Альманах. Вып. 3. Новосибирск: НГУ, 2003. С. 288-294.
6. Федотов, Г. П. Судьба империй. Империй призрачных орлы... / Судьба и грехи России (избранные статьи по философии русской истории и культуры): В 2 т. СПб.: София, 1991. Т. 2. С. 304?327.
7. Филиппов, А. Ф. Империя живет, пока есть представление об имперской миссии // Политический журнал. 2005. № 24 (75). С. 32?39.
8. Филиппов, А. Ф. Смысл империи: к социологии политического пространства // Иное. Хрестоматия нового российского самосознания / Под ред. С. Чернышева. Т. 3. М.: Аргус, 1995. С. 421-476.
9. Фридман, Дж. «Горячие» точки. Геополитика, кризис и будущее мира. СПб.: Питер, 2016. 400 с.