Иконичность в произведении искусства: дневник сельского священника
Васина М.В.
Сегодня нередко можно встретить такое, ставшее уже расхожим, выражение как «икона стиля», очевидно полагающее, что субъект данного словосочетания, должен являть собой некий идеал для подражания, а порой и почитания. От подобной «иконы» в данном контексте ждут образца, в котором был бы воплощён дух времени. И в этой моде на дух времени всё более теряется и предаётся забвению не просто смысл, почти что, собственного имени «икона», но и сама реальность, с которой оно тесно связано.
Христианская вера вкладывает в понятие иконы -- образа, возводящего к Первообразу, весьма определённое содержание, возвещающее об антино- мично пребывающем в истории Царствии Божием. Почему антиномично? Потому как речь идёт о выражении Присутствия, не принадлежащего эону преходящему, отмеченному тлением и изменением, т.е. всему тому, что можно видеть и знать в категориях временного существования. Поэтому об этом Присутствии будет также правильно говорить как об отсутствующем Присутствии, понимая его апофатически как реальность, превосходящую и время и пространство. Икона как образ литургический уже несёт в себе это определённое выражение Присутствия, как реальности неописуемой, и в особенности неописуемой по мере человека, непричастного ни верой, ни состоянием своей души к миру Божественного Первообраза.
Икона соотносится с онтологическим призванием человека -- призванием к Вечности, к Жизни, в Которой нет пустот и боли, страдания и одиночества. В этой жизни отсутствует грех и смерть и потому эта жизнь так не похожа на ту, в которую втянут всяк живущий. Икона возвещает Царствие Божье, а не нечто из области идеально-возвышенного и образцово показательного в духе времени. Продолжает откровение Лица Господня в немощи человеческой совершенное, запечатлевая образ Бога в Человеке, Который есть бог.
Уникальный христианский опыт Богообщения, оформленный догматически фактом иконопочитания, сообщал русской культуре характерное для неё своеобразие художественной традиции до некоторых пор. Потому такое новое понятие как иконичность, пробивающееся в гуманитарные сферы стараниями Валерия Лепахина, может быть в пику слишком вольному и чересчур бездумному обращению с именем икона, призвано высветить не только собственно христианское отношение к творчеству -- к художественному образу и художественному слову, но и к самой личности, в которой вынашивается семя жизни соотнесённой с Вечностью.
Введение в культурологический инструментарий «иконичности» призвано возродить понимание того, что любое подлинное творчество есть действие Духа Святого, а плод такого творчества всегда будет содержать так или иначе отсвет незримого Царствия, являть в себе тайну человеческой свободы. Иконичность указует на иной дух времени, на Дух Святый. И если икона есть в точном смысле этого слова образ церковный -- образ литургический, то иконичность применительно к пространству культуры следует искать там, где живо свидетельство о её духоносной вершине, животворящие воды которой орошают весь трудно обозримый ландшафт великого человеческого делания -- его упорядочивающего разумного начала и вдохновения, открывающего и находящего свои новые формы воплощения.
Её следы и признаки узнаются там, где присутствует прорезь быта нездешней Тишиной, там, где незримость не имеющая ничего общего с очевидностью и убедительностью вещей, убеждает в торжестве Жизни над смертью, там, где всякая живая душа облачается в блаженную нищету ради единственно Воскресшего, Распятого ради каждого из нас. Там где есть это свидетельство Бога звучащего в человеке, там есть иконичность и вместе с ней и тишина, ибо Логос рождается в молчании и Дух нисходит в тишине. Потому есть в среде людской некий редкий род -- род прислушивающихся. Это вслушивание и всматривание присуще талантливому художнику и просто человеку с открытым Духу умом и сердцем. В этом контексте я попробую поразмышлять о фильме Робера Брессона Дневник сельского священника (Le Journal d'un curй de campagne), снятом по одноименному роману Жоржа Бер- наноса.
В одном из интервью французский режиссёр сказал, что «звуковое кино открыло тишину». Это очень близко самому принципу иконичности и сопровождающему ее парадоксу, ибо только через парадокс становится доступна мысль, обезоруживающая своей простотой, -- звук создан, чтобы стала слышна тишина, слово, чтобы стал ближе создатель слов, образ, чтобы стал виден невидимый первообраз. Удивительно, но фильм Брессона Дневник сельского священника действительно открывает тишину -- тишину особого рода. Я бы назвала её тишиной души центрального героя, принадлежащего к этому редкому роду прислушивающихся, соотносящих свои мысли с реалиями, как правило, незримыми, предполагающими крепкую «уверенность в невидимом».
Дневник и тишина тоже вещи близко соотносимые, ибо ведение дневника уже предполагает взгляд вовнутрь -- в глубь -- подобно спуску на дно подводного мира, где гасится всякий звук, напоминающий о чужеродном. Дневник вещь сугубо субъективная, внутренняя, трудно поддающаяся какой - либо визуализации и более органичная для литературного сюжета, но именно дневник стал сюжетом фильма Брессона.
Если бы я прочитала вначале роман, а не наоборот, то, наверное, была бы преисполнена скепсиса по отношению к его переводу на язык кинематографа. Как дневник может стать предметом экранизации, не расплескав то особенное ощущение соприсутствия сугубо внутренней жизни, не утратив сокровенной тональности, в которой длится эта довольно необычная тяжба души с собой, удостоверяющей свое право и надежду на бессмертие. Как экранизировать заведомо незримое? Но дело в том, что фильм Брессона -- никакая не экранизация, это самостоятельное произведение, хотя и имеющее своим истоком художественный роман. Скажу так, что их объединяет общая кровеносная система, которую насыщает своим кислородом воздух, имя которому -- иконичность.
Брессон снял свой фильм так, что изобразительная ткань фильма стала тканью самой души священника, стала его внутренним пространством, в котором всё происходящее окрашено светом Присутствия. Ведь само слово «присутствие» объясняет себя как быть при сути, а какая суть без Сущего? Так вот этой сутью -- при Сущем, пред Сущим, в предстоянии Вседержителю -- живёт молодой сельский пастырь в затерянной французской деревушке, совершая обычные дела, находясь в самой толще совсем не радужной повседневности, с каждым днём и в каждом дне обретая решимость наполнять смыслом все свои приходские начинания, которым почти никогда не удается сбыться.
Всё происходящее подано от первого лица, озвучено закадровым голосом самого героя, как содержание его дневника. Мы видим ежедневный путь его от дома до храма, от дома до графского замка, где живет семья, с которой его свяжут определённые обстоятельства, мы видим его в воскресной школе, где он учит детишек закону Божьему, и в его собственной аскетичной своим бытом комнатёнке со столом и листками, испещрёнными чернильным пером. Ничего другого мы собственно и не видим, но вскользь нам дают понять, что жителей в этой деревне не так уж и много, а прихожан и почти что нет, месса совершается чуть ли не в пустом храме. Жители эти явно недолюбливают нашего кюре и довольно прохладно, если не сказать враждебно относятся ко всем его попыткам преобразить их жизнь. Но он как -то не отчаивается, нельзя сказать, что преисполнен энтузиазма и верит в дело рук своих, но молодой пастырь преодолевает будни, ничего не прибавляющие ко всем его стараниям, достаточно стойко и не оставляет свое делание, не дождавшись результата.
Наблюдая эту маленькую, совсем истончившуюся к концу фильма фигурку в чёрном облачении совсем еще молодого кюре, мы входим в общую с ним область Одиночества, но не человеческого, всем так или иначе знакомого чувства одиночества, -- но Одиночества перед Богом, самого непосредственного предстояния перед Господом. Смысл его жизни -- хождение перед Богом и в этом он совсем нерядовой житель не только этой деревни, но и всего мира как такового с царящим в нём духом времени. Перед Богом человек всегда один -- это изначальная, определяющая его целостность связь -- и потому главным образом через это одиночество Бог в человеке проявляет Себя. Ощущение Присутствия данного в одиночестве священника, пожалуй, главный лейтмотив фильма, который начинает звучать с первого кадра, подчиняя своей мелодии всё дальнейшее повествование.
Итак, душа нашего молодого кюре как будто дышит иными легкими, радуется и печалится вещам давно ставшими невидимыми в мире громогла- сия и словопрения. Но будучи втянутыми в круг его присутствия, мы уже оказываемся за чертой мира, глаголющего о своём, ибо поглощены тишиной размышлений автора. Средоточием его личной жизни стал дневник, в котором он писал самому себе о самом себе и о том незримом Присутствии Другого, наполняющем его жизнь. Но о каком себе? Зачем священнику, назначенному в этот нищий приход, обременённому его хозяйственным устроением в том числе, не говоря о непосредственно пастырских обязанностях, нужен дневник?
«Я рассчитывал, что этот дневник поможет мне удержать разбегающиеся мысли в тех редких случаях, когда мне выпадает минута сосредоточиться. Я представлял себе, что он будет своего рода беседой между Господом Богом и мною, продолжением молитвы, неким способом обойти её трудности, порой всё ещё кажущиеся мне непреодолимыми, возможно, из-за мучительных колик в животе. Но оказалось, что дневник приоткрыл мне, какое огромное, какое чрезмерное место занимают в моей жалкой жизни тысячи мелких бытовых забот, от которых я, как мне иногда казалось, избавился. Я понимаю, что Господь не отвергает наших тревог, даже самых ничтожных, что он ничем не брезгует. Но зачем закреплять на бумаге то, о чём мне, напротив, следовало бы постараться тут же забыть? Хуже всего, что, поверяя всё это дневнику, я испытываю неизъяснимое, сладостное чувство, и уже одно это должно было бы насторожить меня. Заполняя каракулями при свете лампы эти страницы, которых никто никогда не прочтёт, я ощущаю незримое присутствие рядом с собой кого-то, безусловно не Бога, скорее уж некоего друга, созданного по моему собственному образу и подобию, хотя и отличного от меня, иного по своей сути... Вчера вечером я вдруг с необыкновенной остротой ощутил это присутствие и даже поймал себя на том, что склоняю голову к какому-то воображаемому слушателю, охваченный внезапным желанием заплакать, которого тут же устыдился».
Это -- выдержка из романа, этого в фильме нет, но есть собственно среда, в которой течёт вот так переживаемая жизнь, есть чувство благодатной пустоты, в которой наощупь, падая и вновь подымаясь, осуществляет свой путь к Небу молодой кюре.
Чрезвычайно редки те минуты его самочувствия, когда душа будто бы натянута лучезарным «тросом», перекинутым от Царствия до своего духовного нерва. Этими минутами он животворится, хотя чаще его искушает неотступное томление духа, в особенности, длинными ночами. Тогда рассвет воспринимается им как нечто освобождающее, несущее в душу спасительный свет, сообщающий ей силу и определённость. Он часто пишет о том, что ему трудно молиться, трудно в принципе облекать в слова свои мысли даже в разговоре с торсийским кюре, самым благосклонно настроенным к нему человеком. Важность этих встреч для молодого кюре и само их содержание в фильме не так развёрнуто как в романе, хотя и достаточно ярко прописано на фоне немногочисленных событий, попавших в кадры фильма.
В романе личность торсийского пожилого кюре намного выразительней и их диалогам уделено гораздо больше внимания. Их контраст разителен тот в годах, практичен, с увесистым мирским опытом, не сентиментален, крепок умом и проницателен и обладает сверхценным качеством характера для того, чтобы рассудок сохранялся в здравии -- он наделён чувством юмора (то, чего абсолютно нет в молодом, он никогда не смеётся, ибо слишком серьёзен). Чувство здоровой христианской рассудительности, позволяющее держать спасительную дистанцию ко своему внутреннему миру, которым так отличается вера католиков, напрочь отсутствовало в нашем священнике, психея которого более тяготела к печали вечера, чем веселью полдня. Тем не менее, торсийский кюре занимал в его жизни особое, если не сказать, единственное по своей значимости место.
Да и пожилой кюре относился к нему с отцовской нежностью, видя в молодом батюшке воплощённую суть того, что есть бытие в Церкви, о которой он в очередном своем пассаже метафорически высказывается так: «Почему наше раннее детство представляется нам таким сладостным, таким светозарным? У ребенка ведь есть свои горести, как и у всех прочих, и он, в общем, так беззащитен против боли, болезни! Детство и глубокая старость должны бы были быть самым тяжким испытанием для человека. Но как раз из чувства своей полной беспомощности дитя смиренно извлекает самый принцип радости. Оно полностью полагается на мать, понимаешь? Настоящее, прошлое, будущее, вся жизнь заключены для него в одном взгляде, и этот взгляд улыбка. Так вот, милый мой, если бы нам не мешали делать свое дело, церковь одарила бы людей такого рода высшей беззаботностью. Заметь, что при этом на долю каждого пришлось бы ничуть не меньше неприятностей. Голод, жажда, нужда, ревность, нам никогда недостало бы сил окончательно прищучить Дьявола, куда там! Но человек чувствовал бы себя сыном божьим, вот в чём чудо! Он жил бы и умирал с этой мыслью в башке и не с мыслью, которой он просто набрался из книг, нет. Потому что этой мыслью, благодаря нам, было бы проникнуто всё -- нравы, обычаи, развлечения, праздники, всё, вплоть до самых ничтожных надобностей. Это не помешало бы крестьянину возделывать землю, учёному корпеть над своей таблицей логарифмов и даже инженеру конструировать свои игрушки для взрослых. Но мы покончили бы с чувством одиночества, вырвали бы его с корнем из сердца Адама».
Похоже, что именно это сыновство с его бескорыстной ответственностью перед Отцом Небесным, он и угадывает в неказистой молодости священника, в его откровенности перед собой и Богом, выделяющей его из обыденного круга жителей и потому наполняющих их ненавистью. А сам молодой священник временами был счастлив той радостью духовного озарения, которую может дать только молитва. Несмотря на то, что ему бывало трудно молиться, именно молитва оставалась центром его жизни, тогда как ее отсутствие делало жизнь невыносимо трудной. Так он записывал: «Молитвенное самоуглубление не сравнимо ни с чем и что в то время, как всякая другая попытка самопознания лишь приоткрывает нам постепенно нашу собственную сложность, молитва ведёт к внезапному и всеобъемлющему озарению, когда перед внутренним взором разверзается лазурь».