"Я тоже ужасно люблю деточек" (Д 30; 14: 217; курсив мой. -- В. С.), -- Иван наречием "ужасно" гиперболизирует глагол "люблю", что усиливает противопоставление любви к детям и невозможности любви к взрослым. Он приводит целый ряд эпитетов, относящихся к Карамазовым: жестокие люди, страстные, плотоядные, при этом подчеркивает, что даже они очень любят детей, тем самым делая неоспоримым фактом безусловную любовь к детям. Также он поясняет Алеше, почему детей можно любить:
"Дети, до семи лет, например, страшно отстоят от людей: совсем будто другое существо и с другою природой" (Д 30; 14: 217).
На фоне рассуждения о любви к детям Иван начинает с нарастающей эмоциональностью говорить о турках в Болгарии: "жгут" - "режут" - "насилуют женщин и детей" - "прибивают арестантам уши к забору" - "поутру вешают" (Д 30; 14: 219). Этот ряд Иван заканчивает тем, что "есть и родные штучки и даже получше турецких" - "наслаждение истязанием битья" (Д 30; 14: 219).
Еще одну градационную цепь Иван использует в истории о том, как мужик бил лошадь: "русскому ничего не стоить сечь лошадь" - "сечь по глазам" - "по кротким глазам" - "по плачущим кротким глазам" - "бить с остервенением" - "больно бесчисленно" (Д 30; 14: 219). И на этом пике описания жестокости мужика к лошади Иван делает резкий переход: "можно сечь и людей". Но цель Ивана не просто сказать о жестокости человека к человеку, но дойти именно до детей: "господин и его дама секут собственную дочку" - "розгами" - "прутьями с сучками" (Д 30; 14: 219). Иван выстраивает логическую линию рассуждений: взрослых нельзя любить никаких и ни за что - детей можно любить всяких и безусловно (они прекрасны и невинны), но детям, порой, приходится страдать наравне со взрослыми - как это можно объяснить и где возмездие мучителям? В гуще историй о детских страданиях Иван спрашивает Алешу:
"Генерала, кажется, в опеку взяли. Ну... что же его? Расстрелять?" (Д 30; 14: 221).
На что Алеша дает положительный ответ. Иван не просто обрадовался, он "завопил в каком-то восторге: Браво!" (Д 30; 14: 221). Подобная реакция говорит о том, что искуситель достиг своей цели: сдвинул-таки Алешу с его устоя.
Для манипулирования сознанием и большей убедительности своих мыслей Иван использовал тему "неотразимую" - страдания детей, а также различные речевые приемы: повторы, градацию, гиперболы, эпитеты, апелляцию к чужому мнению ("бесчисленное множество со мной согласятся"), его разговор был продуман и логически выстроен. Если в речи Зосимы присутствие повествователей "третьего порядка" становятся аргументом теодицеи, то в речи Ивана оно же становится средством манипулирования сознанием Алеши. Главная проблема Ивана, по мнению прп. Иустина (Поповича) - это наличие эвклидовского неверующего ума, которому представляется все как проклятый, дьявольский хаос [Иустин (Попович): 232]. "Невозможно прийти к познанию Истины путем рационалистическим", а только именно "путем обретения любви, которая является сущностью Божией <.> любовь вводит человека в глубины Божии и делает его способным познать то, что для небоголюбивых людей неизвестно" [Иустин (Попович): 187]. Поэтому любовь - это еще одна неотъемлемая составляющая теодицеи. Именно из-за отсутствия любви
Ивану трудно понять и принять Божий мир, и все его слова о том, что "Карамазовы любят детей" (очевидно, также имея в виду себя) - лукавство: поднятая Иваном тема страдания детей является лишь средством манипуляции в желании убедить слушателя в своей богоборческой теории. Об этом говорят акцентированные Достоевским факты отсутствия сострадания или сочувствия к несчастным детям, которые окружали Ивана. От него не было никакой помощи или участия в судьбе Илюши Снегирева (в отличие, например, от Катерины Ивановны, которая передавала этой семье деньги). Лизу Хохлакову Иван презирал за ее письма, не делая снисхождения к ее детскому возрасту (Д 30; 15: 38). А ведь "это соучастие, эта жалость - драгоценность наша <...> когда общество перестанет жалеть слабых и угнетенных, тогда ему же самому станет плохо: оно очерствеет и засохнет, станет развратно и бесплодно" (Д 30; 22: 71).
Что мы и видим в жизни Ивана. О безразличности к чужим скорбям говорит и иронический оттенок слов, которыми Иван называет описываемые им страдания: "фактики", "шутки", "штучки", "анектодики", "ахинея", "картинка". Брошюрку о казни злодея он называет "прелестной", а про саму казнь говорит очень просторечно - "оттяпали-таки голову". Слово "жестокость" снабжает такими своеобразными эпитетами, как "художественная" и "артистическая". А некоторые истории истязаний, по признанию Ивана, он читает "из любопытства" (Д 30; 14: 221). В конце разговора с Алешей - он подтверждает свою безучастность к рассказанным выше страданиям:
".. .не хочу теперь ничего понимать. Я хочу оставаться при факте. Я давно решил не понимать" (Д 30; 14: 222).
Как отмечает А.В. Скоморохов, "Иван отказывается от попыток теоретически постичь Бога" [Скоморохов: 127]:
"У меня ум эвклидовский, земной, а потому где нам решать о том, что не от мира сего. Да и тебе советую об этом никогда не думать, друг Алеша, а пуще всего насчёт Бога: есть ли он или нет?" (Д 30; 14: 264).
Для Ивана "Бог необходим лишь для функционирования морального закона" (религия вытекает из морали) [Скоморохов: 126]. Попытки разобраться в "вековечных" вопросах "эвклидовским" умом безрезультатны, для постижения "запредельной", не вмещающейся в "земной закон" божественной истины необходимо иметь "неевклидов" разум [Тихомиров: 103] - это также одно из положений, помогающее осмыслить теодицею.
Значимым аспектом в осмыслении теодицеи, акцентирующим мысль на том, что наша жизнь не заканчивается лишь земным существованием, является мотив воскрешения, который содержится уже в эпиграфе романа:
"Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, пав в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода" (Ин. 12:24).
Т.П. Баталова назвала эпиграф романа явлением "пасхального начала" [Баталова: 94]. С.М. Капилупи говорил о том, что именно чудо Воскресения Христова подтверждает "идею трансцендентного бессмертия" [Капилупи, 2017: 141], а идея бессмертия - величайшая милость Христа, "ибо все остальные "высшие" идеи жизни, которыми может быть жив человек, лишь из нее одной вытекают" (Д 30; 24: 48).
В своем сне о Кане Галилейской среди гостей на брачном небесном пиру Алеша видит покинувшего землю старца Зосиму:
"Как... И он здесь?" (Д 30; 14: 327).
Словами о воскресении роман и заканчивается:
".неужели и взаправду религия говорит, что мы все встанем из мертвых, и оживем, и увидим опять друг друга, и всех, и Илю- шечку? - Непременно восстанем, непременно увидим и весело, радостно расскажем друг другу всё, что было" (Д 30; 15: 197).
Другой немаловажный эпизод, раскрывающий с новой стороны тему теодицеи, - это встреча Ивана с чертом. В.Н. Захаров отмечал, что эта встреча - "ключевая фантастическая сцена", и Достоевский предваряет ее "смешным" сном Лизы Хохлаковой о чертях: сон Лизы и Алеши (у Алеши "бывал этот самый сон" (Д 30; 15: 23)) - экспозиция будущего кошмара
Ивана, где тоже "игра", но не с чертями, а с чертом [Захаров: 50]. Черт является главным мучителем человека, автором многих страданий, он говорит, что без него ничего не будет:
"Вот и служу, скрепя сердце, чтобы были происшествия, и творю неразумное по приказу" (Д 30; 15: 77).
По замечанию С.А. Кибальника, мысль о необходимости зла Достоевский взял из книги "Единственный и его собственность" немецкого философа-бунтаря Макса Штирнера [Кибальник: 156]. Происшествия, о которых говорит черт, и есть те самые "фактики", которые образуют коллекцию Ивана и которые составляют человеческую трагедию, а также являются поводом к обвинению Бога, хотя по сути, "анекдоты" показывают лишь "мир дьявольский" [Ветловская: 157], наполненный злом и страданиями, и к Богу отношения не имеют. Черт явно одобрял взгляды Ивана, но как служебный дух, призванный истязать, пришел к нему, чтобы мучить. И, как видим, у Ивана после этого посещения начались горячка и сумасшествие. Р.Л. Бэлнеп считает черта "центральным, аллегорическим персонажем" в романе [Бэлнеп: 48]. И действительно, образ черта встречается на многих страницах романа: Федор Павлович размышляет, стащат ли его черти крючьями вниз; отец Ферапонт общается с ними и изгоняет их; Лиза Хохлакова заигрывает с ними во сне; Алеша говорит, что у него тоже бывают такие сны; в рассказе о луковке черти не пускали бабу из огненного озера. Незримое присутствие черта чувствуется в Смердякове, в "насекомом сладострастия", которое присуще Карамазовым; в искушениях, которые сопровождали Алешу; в мыслях о самоубийстве, о котором помышлял Митя. Для темы теодицеи этот эпизод важен тем, что убедительно показывает: "единственным творцом зла является дьявол, который постоянно и неустанно создает свою дьяволодицею при помощи дьяволу подчиненного интеллекта атеистов и дьяволу подчиненной воли анархистов" [Иустин (Попович): 121].
Мотив страдания является центром и структурирующим элементом концептосферы "Братьев Карамазовых" в целом [Азаренко: 52], и именно он позволяет понять теодицею романа: "мир познается как добро, потому что способен побеждать зло" [Бэлнеп: 22]. Достоевский проводит своих героев через разного рода страдания, показывая, что никто не может их избежать: в той или иной степени им подвержены все - от невинных детей до Ивана Карамазова, который сам выступал в роли мучителя, и богоустремленного Алеши. Основное положение в вопросе страдания - "созерцание Бога", от этого зависит и искупительный смысл страдания [Капилупи, 2019: 254]. Достоевский, по мнению Н.А. Вагановой, отрицает оптимистическую лейбницевскую теодицею, сутью которой является утверждение, что "зло есть необходимое условие добра" и всеобщей гармонии [Ваганова: 196]. Н.О. Лосский по этому поводу говорил, что "зло есть нечто недолжное и не необходимое" [Лосский: 178]. Познанию Божьей тайны мира помогают не только страдания, а также вера, причастность к Святым Дарам, молитва, исповедь и покаяние, любовь, милосердие. Страдание - результат грехопадения, который благодаря силе благодати может стать ступенькой к духовному очищению и спасению. Отвергая теодицею Лейбница, которая по сути является "оправданием зла" [Шестов: 210], Достоевский делает акцент на оправдании Бога: Бог не автор зла, зло вошло в мир вместе с первородным грехом, и во власти человека сделать выбор: отвергнуть Богом сотворенный мир, глядя на его несовершенство, или устремить свой взгляд на дивный Лик Христа и найти в нем "единственно убедительное оправдание жизни, единственно истинную и приемлемую теодицею и антроподицею" [Иустин (Попович): 249]. Также писатель показывает, что бунт против Бога и Божьего мира может быть губителен для человека. В романе видим, к каким последствиям приводит отрицание бессмертия: человек становится убийцей, вдохновляет на преступления другого, сходит с ума; идея опасна для окружающих и гибельна для ее носителя. Достоевский говорил в "Дневнике Писателя" 1876 года:
"Без веры в свою душу и в ее бессмертие бытие человека неестественно, немыслимо и невыносимо" (Д 30; 24: 46).
С.А. Кибальник по этому поводу сделал "парадоксальное", но верное замечание: "В своих исходных точках позиция Ивана Карамазова совпадает с позицией Достоевского. Он также убежден в незыблемой взаимосвязи веры в Бога и бессмертия души с нравственностью. Однако не обладая такой верой, он, в отличие от Достоевского, но вполне логично, по мнению писателя, провозглашает безнравственность" [Кибальник: 160]. Именно по этой причине теодицея Достоевского начинается с веры в бессмертие души - этой главной ценности в нравственном самоопределении человека, именно в состоянии веры человек получает способность "воспринимать мир как совершенное творение Бога" [Киселева: 123-124]. Без веры, напротив, все страдания кажутся бессмысленными и жестокими, и тогда, подобно Ивану, трудно принять этот мир с его несовершенством. При богобоязненном отношении "прожитое страдание может обратиться впоследствии в святыню для души" (Д 30; 25: 173).
Через художественное слово Достоевский смог донести до читателя мысль о чудовищности детских страданий, несуразности идеи непринятия Божьего мира, понимании беспощадной природы и истязательной функции черта (каким бы смешным он ни представлялся в видении Ивана). Достоевский не отрицает наличие в мире страданий, но показывает, что "во Христе страдание теряет свою горечь, обретает сладость и освящается, получает свое оправдание, становится необходимым средством спасения и совершенствования человека, становится очистилищем и наивысшей школой христианства" [Иустин (Попович): 247].
Примечания
1. Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч.: в 30 т. Л.: Наука, 1975. Т. 14. С. 220. Далее ссылки на это издание приводятся в тексте статьи с использованием сокращения Д 30, указанием тома (полутома - нижним индексом) и страницы в круглых скобках.
Список литературы
1. Азаренко Н.А. Концепт страдание как основной репрезентант темы детства в творчестве Ф.М. Достоевского // Вопросы когнитивной лингвистики. Тамбов, 2010. № 2. С. 48-53.
2. Аникин Д.А. Исповедальный жанр в эпоху постмодерна // Известия Саратовского университета. Новая серия. Серия: Философия. Психология. Педагогика. Саратов, 2008. № 1. С. 3-7.
3. Баталова Т.П. Поэтика "Эпилога" в романе Ф.М. Достоевского "Братья Карамазовы" // Проблемы исторической поэтики. 2017. Т. 15. № 3. С. 94-108 [Электронный ресурс]. URL: https://poetica.pro/files/ redaktor_pdi7l506097137.pdf (24.09.2020). DOI: 10.15393/j9.art.2017.4463
4. Бэлнеп Р.Л. Структура "Братьев Карамазовых". СПб.: Академический проект, 1977. 144 с.
5. Ваганова Н.А. Теодицея Лейбница и роман Ф.М. Достоевского "Братья Карамазовы" // Ежегодная богословская конференция Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета. М., 2008. № 18. С. 193-200.
6. Ветловская В.Е. Роман Ф.М. Достоевского "Братья Карамазовы". СПб.: Пушкинский Дом, 2007. 640 с.
7. Захаров В.Н. Фантастическое как категория поэтики Достоевского семидесятых годов // Жанр и композиция литературного произведения: межвуз. сб. Петрозаводск: ПГУ, 1981. С. 41-54.
8. Иустин (Попович), преподобный. Философия и религия Ф.М. Достоевского. Мн.: Издатель Д.В. Харченко, 2007. 312 с.
9. Кантор В.К. Ф.М. Достоевский, Вл. Соловьев, Августин // Ф.М. Достоевский и культура Серебряного века: традиции, трактовки, трансформации. М.: Водолей, 2013. 592 с.
10. Капилупи С.М. Достоевский и Христианство: новые итоги исследования // Вестник РХГА. СПб., 2017. Т. 18. Вып. 2. С. 136-144.
11. Капилупи С.М. Встреча "грешника" и "праведника" в "Братьях Карамазовых" Ф.М. Достоевского // Вестник РХГА. СПб., 2019. Т. 20. Вып. 4. С. 252-264.