Художественная теодицея в романе Ф.М. Достоевского "Братья Карамазовы"
В.Н. Степченкова
Московский государственный областной университет
(г. Москва, Российская Федерация)
Аннотация
Целью исследования является объяснение художественной теодицеи Ф.М. Достоевского. Оправдание Бога перед лицом созданного им мира, в котором допускаются действия злой силы, - одна из ведущих тем "Братьев Карамазовых". В сценах романа, поднимающих тему невинного страдания, Достоевский предлагает осмыслить суть страданий. Писатель понимает страдание не только как результат воздействия злой силы, но и как средство совершенствования человека, как путь к обретению им опыта общения с Богом. Достоевский показывает, что при христианском духовном восприятии скорбей можно найти силы для их преодоления и увидеть в них высший сакральный смысл. Подобное заключение не основывается на лейбницевской оптимистической теодицее, а лишь обнаруживает благость Бога, который способен вошедшее в мир вместе с грехопадением зло обернуть возможностью человеку подняться на новый духовный уровень. В качестве важнейшего аргумента теодицеи выступает любовь - любовь Бога к человеку и способность человека к любви, преодолевающей зло. Именно из-за отсутствия любви, руководствуясь лишь "эвклидовым умом", Иван возвращает "билет на вход" в гармонию. Логическим выводом исследования является положение о том, что у Достоевского ключом теодицеи и главной ценностью в нравственном самоопределении человека является вера в бессмертие души и всеблагость Творца.
Ключевые слова: Ф.М. Достоевский, "Братья Карамазовы", страдание, теодицея, "эвклидов ум", вера, бессмертие души
Artistic Theodicy in The Brothers Karamazov by F. M. Dostoevsky
Valentina N. Stepchenkova
Moscow State Regional University
(Moscow, Russian Federation)
Abstract. The aim of the research study is to explain the artistic theodicy of F. M. Dostoevsky. The justification of God before the world he created, in which evil forces are allowed to act, is one of the principal themes in the novel. In those scenes of the novel that raise the theme of innocuous suffering, Dostoevsky offers to comprehend the meaning of suffering. Dostoevsky sees it as not only as a result of the influence of an evil force, but also as a path to perfection for human beings and a way to experience communication with God. Dostoevsky shows that from a Christian spiritual perception of sorrows, one can find the strength to overcome them and see the highest sacred meaning in them. This conclusion is not based on the optimistic theodicy of Leibniz, but only reveals the goodness of God, who is capable of turning the evil, which entered the world along with the Fall, into an opportunity for a person to rise to a new spiritual level. The most important argument of theodicy is love: God's love for man and man's capacity to love, overcoming evil. Because of the lack of love, guided only by the "Euclidean mind," Ivan returns his "entry ticket" to harmony. The logical conclusion of the research study states that Dostoevsky's key to theodicy and the main value in the moral self-determination of man is the belief in the immortality of the soul and the all-goodness of the Creator. художественный теодицея душа бессмертие
Keywords: F. M. Dostoevsky, "The Brothers Karamazov", suffering, theodicy, "Euclidean mind", belief, immortality of the soul
Роман "Братья Карамазовы" Ф.М. Достоевского называют романом-теодицеей [Шмид: 77], потому что предъявляемой Иваном в разговоре с Алешей претензии к Богу за страдания невинных противостоит оправдание Бога и утверждение Его как абсолютной любви. В.К. Кантор говорит о том, что Достоевский был первым, кто в России обратился к "проблеме теодицеи в ее христианском прочтении" [Кантор: 426].
Защита Бога у Достоевского представлена не по пунктам, а художественно, идея деятельной любви реализуется с помощью образов Зосимы и Алеши. Обвинения же писатель, напротив, изложил логически - Иван приводит целую коллекцию "фактиков", после которых следует вывод:
"Пока еще время, спешу оградить себя, а потому от высшей гармонии совершенно отказываюсь"1.
Главная причина "возращения билета" в гармонию - это незаслуженные страдания. Но чем больше в романе говорится о скорбях, тем сильнее становится утверждение правды Бога, потому что "страдание и боль всегда обязательны для широкого сознания и глубокого сердца" (Д 30; 6: 203).
Как через страдания мы можем в полной мере почувствовать, что такое счастье ("без страдания не поймем счастья" (Д 30; 29!: 137)), так и на их фоне познаются милосердие и благость Бога. Но такое глубинное понимание теодицеи через "художественную картину" дано не всем: по мнению Н.О. Лосского, осознать это могут только "читатели, способные к христианскому духовному опыту", так как "упреки Богу Ивана Карамазова сильнее, чем защита Бога старцем Зосимою и Алешею" [Лосский: 194]. Поэтому целью данного исследования является выделение из "художественной картины" тех положений теодицеи, которые писатель на смысловом уровне заложил в различные эпизоды романа. В первую очередь анализируются сцены, связанные со страданиями, потому что страдание - один из тех вопросов, с которых началась теодицея. Прп. Иустин (Попович) говорил, что произведения Достоевского "могут быть названы: Защита Православного Лика Христова или Православная теодицея" [Иустин (Попович): 151].
В главе "Верующие бабы" среди страждущих, которых приводили к старцу, были женщины, называемые кликушами. Они являют пример того типа страданий, где внешние трудности приводят к сильным внутренним расстройствам души. Повествователь по ходу рассказа поясняет, что это явление - свидетельство тяжелой изнурительной судьбы русской сельской женщины. При этом автор не только рассказывает об особенностях этой болезни и называет ее причины, но и для читателей-скептиков поясняет:
"Я с удивлением узнал от специалистов-медиков, что тут никакого нет притворства, что это страшная женская болезнь" (Д 30; 14: 44).
Упоминание при этом "специалистов-медиков" придает утверждению авторитетность. Далее рассказчик описывает исцеление кликуш возле Святых Даров, показывает роль причастия в избавлении или послаблении этого состояния:
"Их приводили к обедне, они визжали или лаяли по-собачьи на всю церковь, но, когда выносили дары и их подводили к дарам, тотчас "беснование" прекращалось и больные на несколько времени всегда успокоивались" (Д 30; 14: 44).
Для того чтобы не оставалось сомнений в истинности рассказа, вводятся слова: "мгновенное исцеление", "только лишь подведут к дарам", "натуральным образом", "установившаяся истина", "всегда происходило", ".должно было происходить", "непременно совершалось" (Д 30; 14: 44; курсив мой. - В. С.). Писатель показывает, что путем чудотворного прикосновения Христа прежние боль и страдания постепенно переходят в умилительную радость. Благодаря Святым Дарам человек чувствует, как земная жизнь его соприкасается с новой - бесконечной, неведомой, но уже скоро грядущей; над всеми страданиями возносится всепрощающая правда Божия [Попович: 248]. Таким образом, приближение к Богу через Таинства знаменует Божье прикосновение к человеку, которое облегчает его состояние среди скорбей - это одно из положений теодицеи Достоевского перед лицом страданий.
В главе "Верующие бабы" Достоевский рассказывает о двух выражениях несчастья женщины. Первое - "молчаливое и многотерпеливое; оно уходит в себя и молчит" (Д 30; 14: 44).
Страдание Софьи Ивановны можно отнести к "молчаливому", или "внутреннему" [Словарь языка Достоевского: 321]: скорби она переносила тихо, смиренно, безропотно и лишь перед иконой открывала свою душу, и горячо молилась в слезах. Молчаливому горю противопоставляется второй тип страдания: его являют люди, которые утоляют себя причитаниями, говорят нараспев, растравляют и надрывают сердце. К старцу Зосиме приходит похоронившая ребенка-"трехлеточку" женщина, убитая такого рода горем, и изливает все свое материнское страдание. Эта картина является примером исповеди - одного из определяющих мотивов, сопровождающих тему страдания, мотива, претворяющегося в отдельное жанровое образование, "психологическое значение" которого "заключается в том душевном облегчении, которое испытывает человек после изложения мучающих его жизненных обстоятельств или духовных терзаний" [Аникин: 3]. Для того чтобы облегчить душу безутешной матери, старец начинает рассказывать о том, как живется ее сыночку на небесах. Роберт Л. Бэлнеп отметил особую повествовательную стратегию Достоевского: Зосима не отвечает женщине прямо, а вводит повествователя третьего порядка [Бэлнеп: 121]:
"Вот что, мать, - проговорил старец, - однажды древний великий святой увидел во храме такую же, как ты, плачущую мать и тоже по младенце своем, по единственном, которого тоже призвал Господь. "Или не знаешь ты, - сказал ей святой, - сколь сии младенцы пред престолом Божиим дерзновенны? <...>"" (Д 30; 14: 46).
Посредством пересказа слов святого высказывание Зосимы приобретает особую убедительность, крестьянка понимает, что слова о дерзновенных младенцах на небесах - абсолютная истина. Ведь "два святых лучше, чем один: если старец Зосима говорит, что так сказал святой, это лучше, чем если бы так сказал только старец Зосима или только святой", - так развивает мысль Роберт Л. Бэлнеп [Бэлнеп: 121]. Достоевский показывает следующий путь облегчения страданий: исповедь и наставление духовника, ведущие к исцелению души и решению многих "вечных проблем" [Иустин (Попович): 7] - эти действия также являются составляющими теодицеи. С.М. Капилупи отмечал, что в отличие от простого тайного признания (признание Смердякова перед Иваном, Ивана перед судом), исповедь - это "христианское таинство", которое должно происходить "духовному лицу" как "почти непосредственно перед Богом" - лишь в этом случае происходит полнота облегчения от душевных мук [Капилупи, 2019: 262].
Стоит отметить, что кликуши у писателя находятся в особом ранге страдальцев. От кликуши родился главный герой романа - Алеша. Именно воспоминания о матери и ее молитве приведут молодого человека на монастырскую дорогу. Алеша словно вновь видит "в комнате в углу образ, пред ним зажженную лампадку, а пред образом на коленях, рыдающую как в истерике, со взвизгиваниями и вскрикиваниями, мать свою, схватившую его в обе руки, обнявшую его крепко до боли и молящую за него Богородицу, протягивающую его из объятий своих обеими руками к образу как бы под покров Богородице" (Д 30; 14: 18).
Несмотря на "истерику, взвизгивание и вскрикивание", в Алешиной памяти остался добрый образ мамы-кликуши, и от описываемой рассказчиком картины у него сохранилось противоположное впечатление: Алеша вспоминал этот вечер как "тихий", а лицо матери ему казалось "прекрасным", это одно из тех воспоминаний, которые выступают "всю жизнь как бы светлыми точками из мрака" (Д 30; 14: 18). Сам автор рассказывает об Алешиных воспоминаниях по-разному: вначале было сказано, что он запомнил ее "как сквозь сон" (Д 30; 14: 13) - очевидно, на тот момент эти воспоминания были не так важны. Но потом, когда обнаружилась взаимосвязь воспоминаний о матери и воспоминаний о встрече с Зосимой, то говорится, что мать Алеша запомнил "на всю жизнь" и "точно как будто она стоит предо мной живая" (Д 30; 14: 18). В этом эпизоде видим, как страдания матери Алеши рождали в ней горячую молитву, которая являлась единственной силой, спасающей от отчаяния, потому что "ни ум, ни воля, ни дух уже не могли вести по бесконечным пространствам новой реальности", и тогда молитва становилась оком, которое вело через страшно сложную тайну Вечности [Иустин (Попович): 167]. Эти воспоминания детства явились звеном в цепи, приведшей юношу на монастырскую дорогу: страдания - молитва - воспоминания - монастырь - старец. Молитва может давать сиюминутное облегчение:
"В горячей молитве своей <...> лишь жаждал радостного умиления, прежнего умиления, всегда посещавшего его душу после хвалы и славы богу, в которых и состояла обыкновенно вся на сон грядущий молитва его" (Д 30; 14: 149).
Но она же может иметь и отдаленное действие: молитва давно покойной матери продолжала жить в душе Алеши. Молитва устанавливает невидимую связь с Создателем, которая является внепространственной и вневременной, и является частью теодицеи, утверждающей благость и любовь Бога в мире, где наличествует зло.
Центром не только теодицеи, но и дьяволодицеи в романе стала глава "Бунт". В ней Иван рассуждает о страданиях, приводит Алеше факты человеческой жестокости с детьми и ставит сложные философские вопросы. Иван знает, что Алеша "хорошо стоит на ногах", и все его интересы можно выразить в вопросе "како веруеши, али вовсе не веруеши". Иван заводит свой разговор с целью, которую он определил в самом начале:
"Я хочу развратить и сдвинуть с твоего устоя" (Д 30; 14: 215).
А также желание Ивана - поставить Алешу на его (Ивана) "точку" (Д 30; 14: 216). В беседе он приводит пример Иоанна Милостливого, утверждая, что его любовь к пришедшему к нему страннику - ложь и надрыв. В описании этой истории Иван делает акцент вовсе не на милосердии и сострадании, а на тягостном облике прохожего. Используя градацию, он нагнетает неприязнь в описании внешности путника: "голодный" - "обмерзший" - "гноящийся" и "зловонный" рот - "ужасная болезнь" (Д 30; 14: 215). Для убедительности своих взглядов Иван присваивает себе большое количество единомышленников:
"Этого не знаю и понять не могу, и бесчисленное множество людей со мной тоже" (Д 30; 14: 216; курсив мой. - В. С.).
На возражение Алеши, что в мире много любви Христовой, которая способна любить подобных увечных, Иван заключает, что это "невозможное чудо". Эпитет "невозможное" делает категоричным его высказывание. Мысль, что взрослых нельзя любить, Иван повторяет несколько раз: "...никогда не мог понять, как можно любить своих ближних" (Д 30; 14: 215), "Отвлеченно еще можно любить ближнего и даже иногда издали, но вблизи почти никогда" (Д 30; 14: 216), "Любоваться, но все-таки не любить" (Д 30; 14: 216), "они отвратительны и любви не заслуживают" (Д 30; 14: 216) - "в этом случае повторение, как правило, соединяется с постепенным усилением" [Ветловская: 54]. Иван говорит, что может любить ближнего отвлеченно, но не может вблизи; таким образом складывается необъяснимая ситуация, которую он пытается выразить и объяснить с помощью оксюморонов, таких же противоречивых и нелогичных: можно было бы любоваться человеком, если нищие были бы в шелковых лохмотьях, рваных кружевах, прося милостыню, грациозно танцевали. Взрослым Иван противопоставляет детей и говорит, что даже дурных детей можно любить вблизи. Говоря: