Рассмотрим каждую из них: 1. «Мисс Hawthorn этого б не сделала... Вскоре и как-то незаметно на ее месте выросла какая-то чахлая француженка. Имя ее было утрачено совершенно... Она только помнила, что француженка сперва накричала на нее, а потом взяла ножницы и выстригла то место в медвежьей шкуре, которое было закровавлено. Тот день тянулся страшно долго... Он был действительно долог... Женя стала укладываться в постель и увидала, что день долог от того же, что и тот, и сначала подумала было достать ножницы и выстричь эти места в рубашке и на простыне, но потом решила взять пудры у француженки и затереть белым, и уже схватилась за пудреницу, как вошла француженка и ударила ее. Весь грех сосредоточился в пудре...
Так и запечатлелась у ней в памяти история ее первой девичьей зрелости:... француженка, горничная и доктор, две преступницы и один посвященный... » [Там же. С. 83].
2. «Женя затаила дыханье и сразу же ощутила быстроту этого безбрежного, забывшегося воздуха, и сразу же поняла, что та грозовая туча - какой-то край, какая-то местность, что у ней есть громкое, горное имя, раскатившееся кругом... “Это - Урал?" - спросила она у всего купэ, перевесясь. Весь остаток пути она, не отрываясь, провела у коридорного окна. Она приросла к нему и поминутно высовывалась. Она жадничала... Он окидывает их орлиным оком, немой и темный, он делает им смотр».
(IV часть первой главы)
Жизнь пошла по-новому....
«Чем же это - Азия?» подумала она вслух... И почему-то уверенная в том, что он, ее Урал, там, она повернулась и побежала в кухню через столовую... Она забыла, зачем вбежала, и не заметила, что ее Урала в Екатеринбурге нет» [13. С. 94].
Каждая из них представляет собой полипропози- тивный комплекс с семантикой восприятия и осмысления некоего события. В сознании героини все они объединены внутренней логикой, основанной на случайности происходящего, они рождают шквал ассоциаций и продуцируют в конечном итоге выводы, часто не объективные, но вполне закономерные для ребенка. В процессе осознания воспринимаемого и превращения его в знакомое и понятное происходит преобразование абстрактного образа в нечто конкретное, объект обретает имя, что в свою очередь означает его усвоение (принятие). Рассмотрим механизм проявления этой модели в тексте: «По летам живали на том берегу Камы на даче. Женю в те годы спать укладывали рано. Она не могла видеть огней Мотовилихи. Но однажды ангорская кошка, чем-то испуганная, резко шевельнулась во сне и разбудила Женю. Тогда она увидала взрослых на балконе. Нависавшая над брусьями ольха была густа и переливчата, как чернила. Чай в стаканах был красен. Манжеты и карты - желты, сукно - зелено. Это было похоже на бред, но у этого бреда было свое название, известное и Жене: шла игра.
Зато нипочем нельзя было определить того, что творилось на том берегу, далеко -далеко: у этого не было названия и не было отчетливого цвета и точных очертаний; и волнующееся, оно было милым и родным и не было бредом, как то, что бормотало и ворочалось в клубах табачного дыма, бросая свежие, ветреные тени на рыжие бревна галереи. Женя расплакалась. Отец вошел и объяснил ей. Англичанка повернулась к стене. Объяснение отца было коротко:
- Это - Мотовилиха. Стыдно! Такая большая девочка... Спи» [Там же. С. 82].
Выдвижение ряда деталей: ольха, чай в стакане, манжеты, карты, сукно, - является проявлением принципа спецификации «шла игра». Этот принцип, по мнению Л.А. Фурс, предполагает индивидуальное осмысление события с выделением его деталей. Базируется он на механизме когнитивной доминанты, действие которого заключается в том, что говорящий, ориентируясь на задачи коммуникации, должен определить наиболее значимую на данный момент информацию и передать ее наиболее оптимальными средствами [21. С. 82]. Таким образом, при конструировании события акцентируются различные его аспекты, что находит отражение в выборе соответствующих синтаксических средств.
Мы видим направленное снизу вверх движение (ребенок встает), синтаксические конструкции становятся менее распространенными, предикат утрачивает связочный глагол карты - желты, сукно - зелено, порядок следования компонентов в предложении чаще сохраняется. Наличие признаков параллелизма проявляется в прямом порядке слов, что задает ритмичность повествования. Соприкосновение с новым пространством всегда связано с появлением чувства страха, тревожности, неуверенности. Отсутствие четких признаков воспринимаемого объекта провоцирует использование в тексте местоименных субъектно-объектных актантов: нельзя было определить того, что творилось; у этого не было названия; и оно было милым. «Девочка ничего не поняла и удовлетворенно сглотнула катившуюся слезу. Только это ведь и требовалось: узнать, как зовут непонятное, - Мотовилиха... имя... имело по-детски успокоительное значение» [13. С. 82]. Обретение имени - объективация неизвестного - становится показателем взросления героини и повторяется в тексте каждый раз, когда объект восприятия либо приобретает, либо утрачивает ценность. Так происходит в случае с француженкой, имя которой «было утрачено совершенно»; Уралом «местность, что у ней есть громкое, горное имя, раскатившееся кругом, с камнями и с песком сброшенное вниз в долину; что орешник только и знает, что шепчет и шепчет его; тут и там и та-аам вон; только его. «Это - Урал?»; погибшим Цветковым «Оно (чувство) лежало вне ведения девочки, потому что было жизненно важно и значительно, и значение его заключалось в том, что вошел другой человек, третье лицо, совершенно безразличное, без имени или со случайным, не вызывающее ненависти и не вселяющее любви, но то, которое имеют в виду заповеди, обращаясь к именам и сознаниям» [Там же. С. 128].
Процесс восприятия как категория познания в повести показывает особенности детского восприятия, которое в психологии трактуется как отражение человеком предмета или явления в целом при непосредственном воздействии на органы чувств. Восприятие, как и ощущение, связано, прежде всего, с тем анализаторным аппаратом, через который мир воздействует на нервную систему человека. Однако восприятие больше, чем сумма ощущений. Для адекватного восприятия предмет должен быть уже знаком человеку, ему должна быть известна определенная группа предметов, к которой относится данный, должно быть известно слово, обозначающее эту группу предметов. Результатом процесса восприятия и осмысления становится выводное знание: «В это утро она вышла из того младенчества, в котором находилась еще ночью» [Там же. С. 83]. Это одновременно и своеобразный итог, и начало нового этапа жизни. Обобщенность восприятия на начальном этапе, связанная с неизвестностью объекта, на языковом уровне выражается с помощью местоимения ЭТО, выполняющего в тексте и заместительную , и дейктическую, и номинативную функцию одновременно, что говорит о единстве дейксиса и номинации. Причем степень его дейктичности в разных контекстах будет разной.
Под дейксисом в общем смысле понимается класс языковых явлений, интерпретация которых предполагает знание условий экстралингвистической ситуации, в которой осуществляется акт речи, или контекста.
Специфика употребления местоимения это в тексте повести заключается в том, что оно содержит указание говорящего на референт, представление о котором уже существует в сознании читателя. Поэтому действительность отражается через призму сознания и чувств не только автора, но и читателя. Степень эмоционального воздействия увеличивается за счет объединения различных эмпирических баз (эмоционально-эмпирический дейксис). «Она, путаясь в словах, непохоже и страшно рассказала матери про это. Мать дала договорить ей до конца только потому, что ее поразило, сколько души вложил ребенок в это сообщение. Понять поняла -то она все по первому слову. Нет, нет: по тому, как глубоко глотнула девочка, приступая к рассказу. Мать слушала, радуясь, любя и изнывая от нежности к этому худенькому тельцу.... На другое утро мать сказала ей, что нужно будет делать в таких случаях и что это ничего, не надо бояться, что это будет не раз еще. Она ничего не назвала и ничего ей не объяснила, но прибавила, что теперь она сама займется предметами с дочерью, потому что больше уезжать не будет» [13. С. 88].
Местоимение это может занимать позицию как субъектного, так и объектного актанта. На его семантическое наполнение оказывает влияние языковая картина мира, опыт. Функциональность местоимения это расширяется за счет смены синтактсиче- ской позиции: объектный актант, сирконстант, субъектный актант, который замещается отрицательным местоимением в функции объектного актанта ничего. В тексте возникает оппозиция: Женя (страшно рассказала про это ) и Мать (это сообщение, первое слово, рассказ, это ничего, не надо бояться, будет еще не раз). Это не обретает имени, поэтому не становится понятным, близким, родным, оставаясь лишь ощущением и состоянием. Появляющийся в тексте авторский вывод завершает очередной этап взросления: «Из первобытного младенчества дети уже вышли. Понятия кары, воздаяния, награды и справедливости проникли уже по-детски в их душу и отвлекали в сторону их сознание, давая жизни делать с ними то, что она считала нужным, веским и прекрасным» [Там же. С. 89].
Оставаясь верным основному положению, определенному в тексте как «жизнь посвящает очень немногих в то, что она делает с ними», формируется семантика погруженности в определенные обстоятельства, что отражает специфику восприятия. «Это началось еще летом. Ей объявили, что она поступит в гимназию. Это было только приятно. Но это об'явили ей. Она не звала репетитора в классную, где солнечные колера так плотно прилипали к выкрашенным клеевою краской стенам, что вечеру только с кровью удавалось отодрать пристававший день. Она не позвала его, когда, в сопровождении мамы, он зашел сюда знакомиться «со своей будущей ученицей». Она не назначала ему нелепой фамилии Диких. И разве это она того хотела, чтобы отныне всегда солдаты учились в полдень, крутые, сопатые и потные, как красная судорога крана при порче водопровода, и чтобы сапоги им отдавливала лиловая грозовая туча, знавшая толк в пушках и колесах, куда больше их белых рубах, белых палаток и белейших офицеров? Просила ли она о том, чтобы теперь всегда две вещи: тазик и салфетка, входя в сочетание, как угли в дуговой лампе, вызывали моментально испарявшуюся третью вещь: идею смерти, как та вывеска у цырюльника, где это случилось с ней впервые? И с ее ли согласия красные, “запрещавшие останавливаться ” рогатки, стали местом каких-то городских, запретно останавливавшихся тайн... Тупо, ломотно и тускло, как бы в состоянии вечного протрезвления, попадали элементы будничного существования в завязывавшуюся душу. Они опускались на ее дно, реальные, затверделые и холодные, как сонные оловянные ложки. Там, на дне, это олово начинало плыть, сливаясь в комки, капая навязчивыми идеями» [13. С. 96].
Остранение, неприятие происходящего вызывает в сознании мыслительное кружение, выражающееся на уровне синтаксических структур: В инициальном предложении субъектный актант Это выполняет функцию эмоционального дейксиса, семантика которого раскрывается в структуре анализируемого полипропозитивного комплекса. Возникает ряд семантически объединенных пропозиций, имеющих различную структуру.
В результате реализуется монтажный принцип построения фрагмента текста. ЭТО аккумулирует и проспекцию и ретроспекцию текста. Синтаксическая конструкция неопределенно -личного предложения Ей объявили трансформируется на протяжении всего фрагмента. Способы трансформации являются праг- магически характеризованными. Значима семантика противительного союза НО, который формирует логическую модель непонимания. С другой стороны, является показателем сложного логического суждения. Которое вводит в текст ряд параллельных синтаксических структур, построенных по модели СПП с повторяющимся предикатом не просила, не назначала... трансформирующихся в вопросительные конструкции И разве, И с её ли согласия, Просила ли она. В результате обобщенная семантика ЭТО распадается на совокупность частных событий, собранных в едином фрагменте. ЭТО становится впечатлением, ощущением. Оно существует по каким-то странным законам, основанным на случайных, но повторяющихся событиях. Случайность происходящего актуализирует в тексте алетическую модальность. В результате выводное знание превращает эмоцию в факт, и это необходимо принять: « Перестав быть поэтическим пустячком, жизнь забродила крутой черной сказкой постольку, поскольку стала прозой и превратилась в факт» [Там же. С. 97]. Структурная значимость этого фрагмента важна с точки зрения механизма осмысления и формирования выводного знания (собственной виновности в случившемся), к которому приходит героиня в финале повести.
Ситуация с гибелью Цветкова и братца лишь фрагментарно намечается в тексте, существует как часть общего процесса осмысления происходящего и становится основным показателем взросления героини. Она моделируется как тема в вариациях, состоит из нескольких фрагментов, каждый из которых является условием для появления значимого для героини смысла. Параллельно намечается еще одна тема, связанная с беременностью матери. Схематично их можно представить следующим образом:
1. Первая случайная встреча с хромым: «Хромой», - подумала она про незнакомца с альбомом, - «хромой, а из господ, без костылей ».