Летом 1919 года здесь была открыта Литературная студия, организованная Гумилёвым. Одоевцева описывает это так: «Литературная студия помещалась в бывшей квартире банкира Гандельблата. Подъезд дома Мурузи был отделан в мавританском стиле «под роскошную турецкую баню», по определению студистов. В квартире банкира Гандельблата было много пышно и дорого обставленных комнат. Был в нем и концертный зал с эстрадой и металлической мебелью, крытой желтым штофом. В первый же день Гумилёв на восхищенное восклицание одной студистки, ощупавшей стул «Да весь он из серебра. Из чистого серебра!» ответил тоном знатока: «Ошибаетесь. Не из серебра, а из золота. Из посеребренного золота. Для скромности. Под стать нам. Ведь мы тоже из золота. Только для скромности снаружи высеребрены» [1, с. 40].
Несмотря на то, что Николай Степанович сильно изменился с момента преподавания в Институте Живого Слова - стал мягче и снисходительнее - Литературная студия стала постепенно терять своих слушателей. «Но Гумилёв, сохраняя олимпийское величие, оглядывал редеющие ряды своих слушателей: «Я очень рад, что никчемный элемент отпадает сам собой. Много званых, мало избранных?» - и он поднимал, как бы призывая небо в свидетели, свою узкую руку» [1, с. 40] .
Намного позже по инициативе Николая Степановича здесь организуется Дом Поэтов.
«Дом Поэтов своего рода клуб, - пишет Одоевцева, - почти ежевечерне переполняемый публикой. Гумилёв всем заведует и все устраивает сам. Он душа, сердце и ум Дома Поэтов. Он занимается им со страстью и гордится им» [1, с. 421].
Гумилёв хотел сделать из Дома Поэтов нечто небывалое. Кроме чтения стихов, также здесь разыгрывались «сценические действия», сочиненные поэтами.
Дом матери Марии (Е. Ю. Кузьминой-Караваевой) (Манежный пер., 2).
На этом доме мы видим мемориальную табличку. Личность, чье имя написано на табличке, очень важна для понимания Серебряного века.
В этом доме жила Елизавета Юрьевна Кузьмина-Караваева, она же Елизавета Пиленко, Скобцова, она же - мать Мария. Её первый муж - Дмитрий Владимирович Кузьмин-Караваев был юристом, но интересовался поэзией и входил в первый «Цех поэтов», который существовал с 1911 по 1914 годы. Юная Лиза Пиленко тоже писала стихи. Она была очень близка с Блоком, дружила с ним. Можно считать, что он был её учителем - не настолько близким, как Гумилёв для Одоевцевой, но всегда помогал ей, когда она отсылала ему свои рукописи, они вели очень насыщенную переписку.
Лиза Пиленко была знакома с молодым Гумилёвым, когда он был еще студентом университета. «Он читает ей стихи и как бы шутливо за ней ухаживает; уже тогда за ним закрепилась роль «рокового обольстителя». Пройдет несколько лет, и он «перепосвятит» ей свое стихотворение «Это было не раз...», написанное ранее для А.Горенко (Ахматовой). «Это было не раз, это будет не раз В нашей битве глухой и упорной: Как всегда, от меня ты теперь отреклась, Завтра, знаю, вернёшься покорной». Его мимолетное увлечение Лизой можно отнести к зиме 1908-1909 гг. Со временем между двумя поэтессами, Анной и Елизаветой, установились довольно натянутые отношения. Гумилёв же сохранил по отношению к Лизе Пиленко самые добрые чувства» [2, с. 80].
Дом Корнея Чуковского (Манежный пер., 6). Как нам говорит мемориальная доска, с 1919 по 1938 годы здесь жил поэт, писатель, критик, литературовед Корней Иванович Чуковский. Ирина Одоевцева посещала его лекции в Институте Живого Слова и в Доме Искусств. Об одной из таких лекций она пишет в своей книге: «Сегодня вторник, 3 мая. Я на публичной лекции Чуковского «Вторая жена». О Панаевой. Зал набит. Чуковский, как всегда на публичных своих выступлениях, гораздо менее блестящ, чем в Студии. Он читает по тетрадке, не глядя на слушателей. И от этого многое теряется. И все-таки очень интересно. Ему много хлопают. Он кончил. Он встает. К нему, как всегда, подбегает толпа студистов и молодых поклонников. Он идет по коридору. Они бегут за ним. Он выше всех, его видно в толпе. Он что-то говорит, жестикулируя и спрутообразно извиваясь. И вдруг останавливается и, повернув, идет решительно прямо на меня. Публика расступается. Вокруг него и меня образуется пустое место. Чуковский кланяется, как всегда «сгибаясь пополам». Этот поклон предназначен мне. И все видят.
- Одоевцева, я в восторге от вашей баллады! - говорит он очень громко. И все слышат. Нет, может быть, он произносит другие слова - от волнения я плохо слышу. Но смысл их - восхищение моей балладой.
- Я очень прощу вас записать «Толченое стекло» в «Чукоккалу». Обещаете?
Я ничего не обещаю. У меня для обещания нет голоса. Я даже кивнуть не могу.
Но ведь его «обещаете» - только цветок риторического красноречия, поднесенный им мне. «Чукоккала» - святая святых, тетрадь в черном кожаном переплете. Только знаменитости удостаиваются чести писать в ней» [1, с.132].
Но «Баллада о толченом стекле» все же попала в Чукоккалу, и после этого Одоевцеву начали признавать в литературном обществе. Это было очень важно для нее, потому что она сама начала считать себя настоящей поэтессой, а не просто ученицей Гумилёва. Дом Литераторов (ул. Некрасова, 11). Вот мы и пришли к Дому Литераторов. С этим Домом связана огромная часть русской истории и культуры. То, что здесь происходило, очень сильно повлияло на поэтов и писателей Серебряного века, в том числе и на Николая Гумилёва и Ирину Одоевцеву. Одним из главных таких событий стали февральские Пушкинские вечера 1921 года. Об этом событии сегодня почти никто не помнит, между тем оно оказало колоссальное влияние на судьбы участвовавших в нем людей, стало кульминацией очень многих жизненных историй.
В музее Ахматовой в Фонтанном доме хранится экспонат, который связан с этим событием и этими судьбами, - это подписные листы, где большинство участников вечера оставили свои автографы. Удивляет обилие подписей и состав участников - возникает впечатление, что 11 февраля в Доме литераторов собрался весь мыслящий Петроград. Когда смотришь на эти листы, ужасно интересно понять, почему именно в этот день именно в этом месте собрались все эти люди. 84-ая годовщина со дня смерти Пушкина - зачем это вообще праздновать? Что их туда привело? И что заставило очень многих вспоминать с особым трепетом именно об этом вечере спустя десять, пятнадцать, а некоторые и сорок лет.
Дом Ирины Одоевцевой (ул. Некрасова, 60). Мы находимся на улице Некрасова, возле дома номер 60. Раньше эта улица называлась Бассейной, тут и жила Ирина Одоевцева. Когда она поселилась в этом доме, они с семьёй занимали большую, восьмикомнатную квартиру. Этот серый дом даже удостоился чести быть героем одной из баллад Одоевцевой, которая входила в сборник «Двор чудес».
Как писала Одоевцева, жить в этом огромном доме было очень страшно и тревожно. В ту пору было много грабежей. Но, тем не менее, на шестом этаже дома проходили собрания, а на мансардном этаже - даже танцы.
Этот дом выстроен как закрытый комплекс. Как пишет Одоевцева, на улице Бассейной красноармейцы выдавали грязный сахар, мокрый хлеб. А внутри дворы, как независимое пространство. В этих дворах, как по бульварам, гуляли жильцы, спасаясь от внешнего мира (террора, ужаса, который царил на улицах Петербурга). Но искусство побеждало, в то время оно спасало людей от голода, холода, от тревоги. Была поэзия, музыка, театр. И ничто не мешало проводить поэтические собрания и литературные вечера. Жильцы дома активно пользовались вот этим внутренним закрытым пространством, которое оберегало их от внешнего мира: когда по улице ходили вооруженные отряды, внутри у них был свой мир, спокойный и тихий.
Неподалеку отсюда живет и Гумилёв. Они с Одоевцевой часто возвращались вместе из Дома Литераторов или с других прогулок. Они доходили до перекрестка, и Одоевцева шла дальше, а Гумилёв поворачивал и шел к себе домой, а иногда провожал ее.
Вот мы зашли во внутренний мир этого дома. Можем представить себе, как тут ходила Одоевцева. Точно неизвестно, где именно был ее подъезд.
Можно заметить, что маршруты, по которым она ходила, разбросаны по всему Петербургу. Она, видимо, хорошо знала Петербург и любила его дома. И действительно, как будто, каждый дом ее знает, и она знает их.
(В этом месте мы смотрим фрагменты из будущего мультфильма по книге «На берегах Невы» и делаем общую фотографию участников экскурсии с Одоевцевой).
Невидимая Греческая церковь (Концертный зал «Октябрьский») (Лиговский проспект, 6). Мы пришли сюда от дома Ирины Одоевцевой.
Церковь Святого Великомученика Димитрия Солунского при греческом посольстве дала название соседней площади и проспекту. Закладка храма состоялась в 1861 году. Во время Великой отечественной войны в храм попала немецкая бомба, которая, пробив главный купол, осталась лежать на мраморном полу, чудом не взорвавшись. Полуразрушенный храм простоял до 62-го года, а потом был снесен как не представляющий художественной ценности. Концертный зал «Октябрьский», стоящий теперь на этом месте, построен к пятидесятилетию советской власти. Облик здания символизировал отказ от петербургской архитектурной классической традиции.
Мы уже говорили об эпизоде, когда Одоевцева и Гумилёв служили панихиду по Лермонтову. Они служили её в Знаменской церкви, которая находилась на Знаменской площади (теперь - площадь Восстания). И вела к ней улица Восстания, ранее Знаменская улица. Церковь стояла на площади, была очень большая, красивая... В какой-то момент, так же, как и Греческая церковь, она была снесена, взорвана, от нее ничего не осталось. Вместо церкви теперь вестибюль метро.
Да и сам по себе эпизод панихиды - о памяти, памяти о любимом поэте. Память и возможность её сохранить - отличительная черта Ирины Одоевцевой и её творчества. Память о пространстве и о людях, которые в нём существовали, Ирина Владимировна запечатлела в своих мемуарах.
Дом Николая Гумилёва (ул. Радищева 5). Вот и дом Гумилёва. Там, на дальнем перекрёстке с Бассейной, а теперь Некрасова они расставались с Одоевцевой, и Одоевцева шла дальше по Бассейной к шестидесятому дому, а Гумилёв шёл по Преображенской (сейчас Радищева) до этого пятого дома. Обратите внимание - тут висит табличка, что вот, «Здесь жил Николай Гумилёв».
Ни на Доме Литераторов, ни на доме Одоевцевой никакой таблички, к сожалению, нет.
Именно сюда приходила Одоевцева, чтобы прочитать Гумилёву свои стихи, просто его увидеть, просто с ним поговорить. Я расскажу про один из ее приходов сюда. Была зима, и Одоевцева возвращалась к себе домой, но, как она сама пишет, какая-то неведомая сила потянула ее к дому Гумилёва и, сама не зная почему, она решила заглянуть к нему [1, с. 97]. У нее есть стихотворение «Поэт», где она описывает место, в котором жил Гумилёв.
Но на самом деле, когда Одоевцева пришла к Гумилёву в эту зиму, он курил папиросу не у окна, а у камина. Когда она пришла, он к ней обернулся и сказал, что ждал её, знал, что она придет. Ему сегодня было грустно, и он очень хотел её увидеть. Он сидел у камина и мысленно звал Одоевцеву. И видимо, она это почувствовала и против своей воли пришла к нему. Гумилёв начал говорить ей про свои переживания, делиться этим с ней. Говорил, что в последнее время часто, особенно ночью, он думает про смерть и про то, как она неизбежна. И он сказал, что «самонадеянно мечтает о том, что: «Умру я не на постели / При нотариусе и враче».
экскурсия гумилёв одоевцева музей
Выводы
Ещё один важный разговор произошёл между Гумилёвым и Одоевцевой в этот вечер. Они пообещали друг другу, что кто первый из них умрёт, тот и явится другому: Гумилёв Одоевцевой или наоборот, и расскажет, как ему Там. Но, как пишет Одоевцева, учитель не сдержал своего обещания. Этот момент важен, потому что он раскрывает духовную связь между Гумилёвым и Одоевцевой, показывает, насколько сильной была эта связь. Одоевцева так сопереживала Гумилёву, что смогла через свою книгу «На берегах Невы» передать это сочувствие нам. Мы полюбили этот город не сразу, а благодаря поэтам, которые жили здесь и о которых мы узнали из книги «На Берегах Невы».
Список литературы
1. Одоевцева И. В. На берегах Невы. СПб., 2014.
2. Кривошеина К. И. Мать Мария (Скобцова) Святая наших дней. М.: Эксмо, 2015.